Читать книгу Русская демонология. Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая - - Страница 2

Исполнена есть земля дивности. Неявственные бесчисленные духи населяют как освоенные человеком пространства, так и непроходимые леса и болота. Опасность подстерегает всюду: в полуночной бане моются черти, в лесной чащобе хохочет и страшно свистит леший, а в проклятом логу мерцают огни и слышатся стоны заложных покойников. Завеса между миром человеческим и потусторонним тонка, и время от времени нечистая сила проникает в наш мир, равно как человеку изредка удается побывать в ином мире, будучи похищенным и унесенным.

Рассказы о встрече с нечистой силой – самая темная, призрачная сторона фольклора, где на первый план выходит категория мистического. Это не просто фантазия или байка об удивительном случае, это страшное, тревожное повествование, личное впечатление от соприкосновения с неведомым. «И кто-то осторожно стукнул в дверь – весь ужас правды понял я теперь!»[1] Для былички характерен момент внезапного осознания, обличения демона, явившегося во плоти. По хвосту и «спине корытом» признают змея-любовника, принявшего облик умершего мужа, а по копытам и рогам, вдруг мелькнувшим у случайного попутчика, – черта или лешего, заманивающего в трясину. Самое захватывающее в быличке – не столько факт встречи со сверхъестественным существом, сколько само ощущение опасного, потустороннего.

Сведения о персонажах народной демонологии транслируются в мифологических рассказах и часто включенных в их структуру демонологических поверьях – особых предписаниях, касающихся правильного обращения с мифологическими персонажами. Если мы взглянем на фольклорный текст, то увидим, что формула «До двенадцати часов в баню не ходят, а то обдерихи задерут. Ребенка не оставляют в бане одного, могут обменить» – это поверье, в то время как сам рассказ, описание конкретного случая подмены, следует далее: «Слыхала же, что обменивают. В Земцово дитя подменили. Двадцати годов его вихрь подхватил и унес на небо, обмененного-то…» [161. С. 117]. Некоторые персонажи могут встречаться в других фольклорных жанрах – сформированных под влиянием христианства легендах, в которых «отпадшая» сила ведет происхождение от сверженных с небес ангелов или спрятанных детей Евы, и сказках, если речь идет о глупом черте, но в сравнении с мифологическим сказочный образ претерпевает существенную трансформацию.

В нашей работе мы будем оперировать принятыми в русской фольклористике терминами мифологический рассказ, быличка, бывальщина. Так, исследовательница Э. В. Померанцева предложила разграничивать быличку – суеверный меморат, личное столкновение рассказчика с нечистой силой, и бывальщину – фабулат, устоявшийся и освоенный традицией сюжет, не требующий личного свидетельства и близкий в отдельных аспектах к сказке [194. С. 6].

От сказки мифологический рассказ отличается именно установкой на достоверность повествования. Подразумевается, что для рассказчика это некий объект реальности, и если в существование Кощея Бессмертного, Бабы-Яги и Змея Горыныча – персонажей сказочной традиции – взрослый человек верить не будет, то в чертей и ходячих покойников – очень даже, хоть и с оговоркой «раньше-то бывало, сейчас уж нет». Иногда рассказчик демонстративно отрицает веру в сверхъестественное, как герой былички: «Брехня это все. Ничего такого нет. Я, говорит, сам черт» [31. С. 149], но все же от греха подальше крестится, входя в баню.

Интересовать нас будут персонажи мифологических рассказов о встрече с нечистой силой. Согласно определению, сформулированному в рамках московской этнолингвистической школы, мифологический персонаж – это «совокупность релевантных, устойчиво повторяющихся в традиции признаков и функций, скрепленных именем» [125. С. 51]. Соответственно, именно фольклорной традицией обуславливается набор тех или иных функций и признаков, приписываемых персонажу, а также их сочетаемость. Для описания важны наименования персонажа, генезис, внешний облик и атрибуты, места обитания и время появления, функции демона, направленные на человека или характеризующие его самого, ряд мотивов, связанных с ним, и другие признаки.

Однако нередко связка имя + функция разрывается, и от персонажа остается одна лишь номинация – о какой-нибудь хохле-мохре, помимо того, что ей пугают детей, более ничего не известно [287. С. 522]. Либо некоторые персонажи, напротив, практически лишены субъектности и проявляются через функцию – блудит, водит, пугает. Рассказчик может никак не называть персонажа, но слушатели все равно поймут, о ком идет речь, и без подсказки определят встреченного в лесу мужика в шляпе и без бровей как лешего [122. С. 15].

Также необходимо учитывать общность отдельных функций разных персонажей: к примеру, функция похищать ребенка будет свойственна как для домовых духов, банника и домового, так и для духов природных локусов – лешего и водяного, не говоря уже о черте, чей образ вбирает в себя большинство функций других мифологических персонажей.

Мифологический персонаж – не статичный, законсервированный в традиции образ, это некая совокупность вариантов, а потому следует помнить о вариативности одного и того же образа в разных ареалах, его эволюции во времени [137]. Русская фольклорная традиция неоднородна, и в местах соприкосновения с соседними культурами может наблюдаться взаимовлияние, и потому севернорусская традиция, граничащая с финно-угорской, будет отличаться от южнорусской, соседствующей с украинской и белорусской традициями. Так, на Русском Севере русалка представляется страшной косматой женщиной, расчесывающей у воды волосы, а на юге России – молодой красавицей, умершей неестественной смертью и выходящей из воды на Русальную неделю. И, опять же, в позднем фольклоре мы можем наблюдать смешанный образ русалки, сформировавшийся под влиянием книжности и массмедиа – водяную деву с рыбьим хвостом.

Дьяволов много, всех «полуденных, полунощных, водяных и древяных» не счесть, но попытаться стоит. В первых трех главах мы поговорим о духах жилых построек и природных локусов – тех, кто по ночам шуршит в избе и плещется в бане, и тех, кто подстерегает неосторожного путника в лесной чаще и у воды. Четвертая глава посвящена ходячим покойникам, встающим по смерти из гроба; пятая – обольстительным мифологическим любовникам; шестая – сложному, всеобъемлющему образу черта; седьмая – людям, обладающим демоническими свойствами, и, наконец, восьмая – мифологизированным человеческим состояниям, болезням и смерти.

Со временем страхи никуда не делись, лишь видоизменились, порождая разнообразные мифологические нарративы, построенные по модели традиционных быличек. Насмотревшись передач про аномальные явления, современный человек начинает видеть в небесах светящиеся шары НЛО, а в лесу, где некогда бродил леший, – снежного человека. Функционально близки к быличкам и детские страшилки, позволяющие пережить приятное чувство страха перед иррациональным. Красные руки, гробы на колесах и прочие гротескные демоны, оживленные детским воображением, появятся в последней главе.

Итак, вообразим, что на дворе – ненастная осенняя ночь, в трубе свищет вечер, под окошком нечисть скребется, а вы сидите у печи и слушаете про то, как бабушка водяного видала и как колдуна черти таскали…