Читать книгу Ставропольский протокол: Красный путь - - Страница 3

Если судьба моего отца была выкована в огне семейного предательства и закалена на грохочущем конвейере завода «Нарзан», то судьбы других мальчиков, родившихся в те же февральские дни на Ставрополье, складывались из иного металла, в иных горнилах. Они еще не знали друг друга, их пути лежали в разных направлениях, как лучи от одного солнца, но уже тогда, в самом начале нового тысячелетия, была в них та общая нота, которую диктовало время – время крушения опор и поиска новых.

Дмитрий Аристократов. Ставрополь. 25 февраля 2000 года.

Воздух в роддоме Ставрополя пахнет иначе, чем в Кисловодске. Здесь нет горьковатой свежести нарзана, смешанной с ароматом реликтовых сосен. Здесь пахнет стерильной чистотой, сладковатым молоком и простым, некурортным человеческим теплом.

Дмитрий Аристократов сделал свой первый вдох именно этим воздухом. И пока страна еще по инерции приходила в себя после недавних праздников – 25 Февраля, затем масленичной недели, – его мать, усталая и счастливая, смотрела на него глазами, в которых читалась не городская утонченность, а спокойная, земная сила. Его отец, Александр, еще пахнувший навозом с фермы – он мчался в город прямиком с дойки, не заезжая домой, – стоял в коридоре, сжимая в своих крупных, мозолистых руках букет простых, но ярких тюльпанов. Его отечество было не в броне танков и не в блеске парадных сабель, а в черноземе, в котором тонули колеса его трактора, в тепле боков дойных коров, в немудреном, но крепком хозяйстве, доставшемся от отца.

Их дом ждал в селе Надежда, что в сорока минутах езды от краевого центра. Не хрущевка на окраине, а собственный дом под шиферной крышей, с резными наличниками, покосившимися от времени, но выбеленными к его рождению заново. Дом, который пах не надеждой, как наша квартира, а совершенно другими, куда более основательными вещами: свежим сеном, хранящимся в сарае, парным молоком, томленой в печи говядиной и яблочной пастилой, которую бабушка сушила на русской печке.

Детство и юность Дмитрия были пропитаны этим запахом – запахом земли и большого, дружного клана. Семья Колесниковых была той самой редкой породой, где между поколениями не было войны. Дедушка Василий, еще крепкий, с руками, исколотыми щепками и прожилками медной проволоки, был для Димы не седым стариком, а главным волшебником. Он мог из обломка дерева выстругать лошадку, такую живую, что, казалось, вот-вот ржет, мог починить любой механизм, от советского телевизора до нового китайского мопеда, одним лишь прикосновением и ворчанием: «Эх, железяка…».

Бабушка Галина, в прошлом – зоотехник, а ныне – бессменный командир кухни и огорода, была генералом в юбке. Ее слово было законом и для скотины, и для детей, и для самого Александра. Но законом справедливым. Ее объятия пахли дрожжевым тестом, укропом и какой-то непоколебимой, вековой уверенностью в завтрашнем дне. Она не боялась ни бандитов лихих девяностых, ни засух, ни падежа скота. «Выживем, – говаривала она, закатывая на зиму огурцы. – Земля-матушка всех прокормит. Лишь бы руки росли откуда надо, да голова на плечах была».

Их мир был цельным. Простым и сложным одновременно. В пять лет Дмитрий уже знал, как правильно держать ягненка, чтобы его напоить из соски. В семь – управлялся с трактором «Беларус», сидя на коленях у отца. В десять – сам мог запрячь лошадь. Его жизнь была подчинена ритму природы: подъем затемно, чтобы успеть на утреннюю дойку; школа; потом – помощь по хозяйству; уроки при свете керосиновой лампы, если вдруг ветром рвало провода; и глубокий, безмятежный сон под перешептывание родителей на кухне и треск поленьев в печи.

Они не были богачами. Деньги были тугими, техника – вечно ломающейся, а урожай – непредсказуемым. Но у них было главное – единство. Они были крепким сплетением корней, уходящих глубоко в свой клочок земли. Их защищали не стены квартиры, а просторы полей, верность сторожевых псов да надежность соседей, таких же, как они, крепких хозяев. Дима рос с чувством, что он – часть чего-то большого и прочного. Его будущее виделось ему не в отрыве от этого мира, а в его продолжении. Он видел себя на месте отца, его сын – на его месте. Это была не линия, а круг. Вечный и надежный.

Артем Казаков. Кисловодск – Буденновск. 23 февраля 2000 года.

В тот самый день, когда Игорь появился на свет в кисловодском роддоме, в соседнем предродовом зале кричал другой мальчик – Артем Казаков. Наша судьба распорядилась так, что мы разминулись на несколько часов, и наши семьи никогда не пересеклись в той жизни.

Его отец, Сергей Казаков, не ждал в коридоре, как мой. Он был рядом с женой, держал ее за руку. Его ладонь была испачкана машинным маслом – он только что закончил срочный ремонт своего старого «Москвича», на котором они едва успели доехать до больницы. Сергей был инженером на небольшом заводе в Кисловодске, что производил запчасти для сельхозтехники. Завод дышал на ладан, но Сергей верил, что его знания, его чертежи спасут предприятие. Он был из породы романтиков-технарей, для которых главным был не заработок, а красота инженерной мысли.

Мать Артема, Елена, была бухгалтером. Точной, педантичной, она вела домашнюю бухгалтерию так же скрупулезно, как и заводскую. Они были сиротами. Оба. Сергей вырос в детском доме в Невинномысске, Елена – в интернате в Минеральных Водах. Они нашли друг друга на студенческой стройке, и их союз был больше, чем любовью. Это был пакт о выживании. Двое против всего мира, у которых за спиной не было никого, кроме друг друга.

Их квартирка в Кисловодске была крошечной, но уютной. Она пахла паяльной кислотой, свежей стружкой и конторскими книгами. Их мир был миром цифр, схем и тихой, взаимной поддержки. Они не ждали помощи и не искали ее. Они были своей собственной крепостью.

Но через месяц после рождения Артема грянул гром. Завод, на котором работал Сергей, окончательно остановился. Инженерам перестали платить зарплату. Вариантов не было. После недели мучительных раздумий, просчитывая каждый рубль, Елена нашла вакансию главного бухгалтера на нефтеперерабатывающем заводе в Буденновске. Сергей, стиснув зубы, согласился. Для него это было поражением. Бегством.

Их переезд в Буденновск был не похож на наши поездки на хутор. Это было не путешествие в идиллию, а бегство в неизвестность. «Москвич», нагруженный до потолка скрипучими коробками с книгами, инструментами и детскими вещами, пыхтел по дороге, увозя их от предгорий Кавказа на плоскую, продуваемую всеми ветрами равнину.

Новая жизнь началась в общежитии при заводе. Комнатка в «гостинце», общий туалет на этаже, запах дешевой туалетной воды, жареного лука и тоски. Для Сергея, привыкшего к чистоте и порядку Елены, это было пыткой. Он не мог найти работу инженера. Его знания были никому не нужны в городе, живущем нефтью и газом. Месяц он ходил по собеседованиям, и каждый вечер возвращался домой все более сломленным и молчаливым.

Однажды вечером Артем проснулся от громкого спора. Родители ссорились редко, но на этот раз голоса были сдавленными, полными отчаяния.

– Я пойду, Лена! – почти кричал Сергей, но шепотом, чтобы не разбудить сына. – Кончились деньги! Ты одна нас тянуть не можешь!

– Куда? Слесарем в цех? Ты инженер! – плакала Елена.

– Я – никто! – прозвучал страшный, окончательный приговор самому себе.

На следующее утро Сергей устроился слесарем-ремонтником на тот же нефтеперерабатывающий завод, где работала Елена. Его мир, который он выстраивал из точных расчетов и красоты механизмов, рухнул. Теперь он пах сероводородом, горелой соляркой и унижением. Его руки, умевшие создавать тончайшие детали, теперь оттирали от мазута грубой пастой, которая разъедала кожу до крови.

Артем рос в этом запахе. Он был тихим, замкнутым мальчиком. Его не окружала большая семья, как Дмитрия. Его миром были мать, целыми днями пропадающая на работе, и отец, который возвращался домой усталый, чуждый, и молча, уставившись в стену, пил чай. Они по-прежнему были друг у друга, но их крепость дала трещину. Общая беда не сплотила их, а лишь подчеркнула их одиночество. Они были двумя кораблями в бушующем море, стараясь идти рядом, но каждый капитан был сам за себя.

Будущее для Артема виделось туманным и тревожным. Он не хотел быть инженером, как отец, – эта профессия ассоциировалась с поражением. Он не хотел быть бухгалтером, как мать, – это было скучно и тоскливо. Он искал свой путь, свой побег. Часто он забирался на крышу общежития и смотрел на огни завода, на клубы пара и дыма, за которыми уже не было видно гор. Он мечтал уехать. Далеко. Туда, где воздух не пахнет нефтью, а пахнет свободой.

Виктор Громов. Невинномысск. 27 февраля 2000 года.

Три дня спустя, в Невинномысске, в городке химиков и промышленных гигантов, родился Виктор Громов. Его появление на свет было омрачено трагедией. Мать, которую он никогда не увидит, умерла от внезапно начавшегося кровотечения через несколько часов после родов.

Его первый крик был встречен не слезами радости, а гробовым, шокированным молчанием персонала и оглушительным, животным воплем отчаяния его отца, Алексея. Для Алексея Громова, сильного, молчаливого электрика с завода «Азот», мир в одночасье перестал существовать. Его отечество, его вселенная, его маленькая хрупкая жена Катя – все рухнуло, оставив после себя лишь хрупкий, пищащий комочек жизни, который он в тот момент ненавидел всем сердцем. Этот комочек забрал у него самое дорогое.

Алексей взял опеку над сыном. Взял с тем же упрямством и молчаливой яростью, с которой чинил самые сложные проекты на заводе. Это была не родительская любовь, а суровая, железная обязанность. Вызов, брошенный ему судьбой. И он был намерен его принять.

Он не пил. Не курил. Он просто работал и поднимал сына. Их квартира в панельной пятиэтажке была стерильно чистой, холодной и молчаливой, как казарма. Она пахла вареной картошкой, глаженным бельем и одиночеством. На стенах не было фотографий покойной матери – Алексей убрал их все в первый же день, вернувшись из роддома. Он не мог смотреть на ее улыбку. Он отсекал все, что могло напоминать о боли. И в первую очередь – женщин.

Он стал и матерью, и отцом для Виктора. Но какой матерью? Он кормил его строго по расписанию, пеленал с точностью автомата, гулял с ним в одно и то же время по одним и тем же улицам. Он не убаюкивал его колыбельными, а мог глухим, уставшим голосом рассказывать о схеме подключения электродвигателя. Любые попытки соседок, сердобольных старушек или одиноких коллег с завести помочь, принести пирожков, посидеть с ребенком, пресекались на корню. Жестко, грубо, почти по-звериному. «Мы справимся сами», – бубнил он, захлопывая дверь перед носом.

Виктор рос в этом вакууме. Его детство было лишено ласки, мягкости, нежности. Его мир состоял из сурового, но бесконечно надежного отца и тишины. Он не ведал, что с мамой. Вопрос «а где моя мама?» впервые прозвучал, когда ему было четыре года.

Алексей, застигнутый врасплох, побледнел. Он не знал, что сказать. Не мог вымолвить слово «умерла». Это было бы признанием слабости, крушения того мифа о полной самодостаточности, который он выстроил вокруг их маленькой семьи.

– Ее нет, – сухо ответил он, отворачиваясь к плите. – Нас только двое. Нам больше никто не нужен.

Это «нет» стало главной аксиомой жизни Виктора. Мамы нет. Женщины не нужны. Мир делится на «нас» – его и отца – и «их» – всех остальных, кто представляет потенциальную угрозу их хрупкому, отгороженному от всех миру.

Он рос крепким, молчаливым мальчиком. Он не умел улыбаться так же легко, как другие дети. Его улыбка была редкой и скупой, как солнечный луч в пасмурный день. Он был физически сильным, потому что отец с ранних лет приучал его к труду: забивать гвозди, чинить розетки, таскать мешки с картошкой из гаража. Его тактильным ощущением была не мягкость материнских рук, а шершавая, мозолистая ладонь отца и холодный металл инструментов.

Его будущее было предопределено. Он пойдет на «Азот», как отец. Станет электриком. Будет жить в этой же квартире. Он будет защищать их маленькое крепостное государство от внешнего мира, который когда-то отнял у них самое главное. Он не искал любви, потому что не знал, что это такое. Он искал точку опоры. И находил ее лишь в одном – в безусловной, пусть и суровой, преданности отца. Он был солдатом, воспитанным в окопе одной, единственной и страшной потери.

Станислав Строгов. Пятигорск. 28 февраля 2000 года.

Станислав Строгов. Пятигорск – Минеральные Воды. 28 февраля 2000 года.

Четвертым в этой череде февральских мальчиков стал Станислав Строгов. Он родился в Пятигорске, в семье, которую со стороны можно было бы назвать благополучной. Но его судьба оказалась самой жестокой из всех.

Ему было всего два года, когда его родители, молодые и амбициозные, погибли в страшной аварии на трассе «Кавказ», возвращаясь с курорта в Красной Поляне. Мир для Стаса перевернулся в один миг. Он не понимал, куда делись теплые руки и звонкие голоса, но остро чувствовал наступившую пустоту.

Единственной родней оказалась бабушка по отцу, Людмила Петровна, женщина властная и циничная. Она взяла опеку над внуком не из любви, а из-за квартиры в центре Пятигорска, что досталась ему в наследство. Но содержать мальчика, видеть в нем живое напоминание о сыне, который, по ее мнению, «связался не с той» и «погубил себя», она не хотела. Через полгода, оформив на себя право распоряжаться жильем, она сдала его, а Стаса определила в детский дом в Минеральных Водах.

Ее визиты раз в год были адом. Она приходила не для него, а для отчетности перед органами опеки. Привозила дешевый фруктовый сок и пряники, смотрела на него холодными, чужими глазами и каждый раз повторяла одну и ту же фразу: «Ты в отца, такой же непутевый. Терпи».

Детский дом стал для Стаса настоящим чистилищем. Тихий, замкнутый, не похожий на других детей, он сразу стал мишенью для насмешек и издевательств как со стороны старших воспитанников, так и, увы, некоторых воспитателей. Его мир сузился до размеров холодной спальни, столовой с пригоревшей кашей и туалета, где его чаще всего поджидали обидчики. Он научился не плакать. Не просить о помощи. Он замирал, как зверек, чувствуя опасность, и терпел. Его душа, не знавшая ласки, начала покрываться коркой молчаливой, каменной выдержки и внутренней строгости к самому себе. Выжить. Просто выжить.

В шесть лет он не выдержал. Побег был спонтанным и отчаянным. Он просто пошел вперед, от детдома, куда глаза глядят. Его нашли в заброшенном сарае на окраине города, спящим на старых мешках, полузамерзшим и голодным. Нашла его не милиция, а молодая женщина по имени Ольга, которая случайно увидела его, когда навещала в том районе свою тетку.

Ольга и ее муж, Игорь, были простыми людьми. Он – водитель междугородних автобусов, она – медсестра в детской поликлинике. Они много лет безуспешно пытались завести детей, и их дом, хоть и уютный, тосковал по детскому смеху. Увидев испуганные, полные отчаяния глаза Стаса, Ольга не смогла пройти мимо. Она стала навещать его в детдоме, приносила книги, разговаривала с ним. Она увидела за его внешней замкнутостью доброе и ранимое сердце. А еще – синяки и новые царапины после каждого ее визита.

Когда Стас, дрожа, в очередной раз рассказал, что его топили в унитазе за то, что он «ябедничает», Ольга поняла – так больше продолжаться не может. Она и Игорь начали войну. Войну за этого мальчика.

Им пришлось пройти через судебные тяжбы, страшные и изматывающие. Людмила Петровна, узнав, что у семьи есть деньги (Игорь вложился в покупку второго автобуса), вдруг «вспомнила» о внуке и начала борьбу за опеку, требуя вернуть ей ребенка и, главное, квартиру. Суд был битвой. Адвокат Людмилы клеветал на Ольгу и Игоря, называя их корыстными аферистами. Но правда была на стороне Ольги и Игоря. Показания психологов, синяки на теле Стаса, медицинское заключение, свидетельства о его побеге и, главное, безграничная любовь и готовность Ольги и Игоря дать ему дом – все это перевесило.

Ольга и Игорь выиграли. Они оформили опеку, а затем и усыновили Станислава. Но на этом они не остановились. Чувство справедливости не позволяло им просто забыть о случившемся. Через суд они добились того, чтобы Людмила Петровна была обязана ежемесячно выплачивать Стасу моральную компенсацию – до его совершеннолетия в специальный счет, а затем – ему лично. Сумма была привязана к инфляции и должна была расти ежегодно. Добиться этого было невероятно сложно, Игорь и Ольга потратили на новые суды уйму сил и нервов, но они считали это своим долгом – не столько ради денег, сколько ради принципа. Это был их способ заставить ту, что отринула собственного внука, хотя бы финансово нести ответственность за сломанное детство.

В их семейном лексиконе эта компенсация с легкой руки Игоря получила мрачновато-ироничное название. «Пришли деньги со станции Бабушкинская», – мог сказать он, проверяя почту. Это прозвище, непонятное для посторонних, стало для них символом выстраданной победы. Стас, уже взрослея, неосознанно перенял его, и это странное, географическое название навсегда связалось для него с образом холодной, далекой и чуждой женщины, которая когда-то его предала.

Их дом в частном секторе Минеральных Вод, пахнущий пирогами и свежим бельем, стал его крепостью. Впервые за долгие годы он спал, не вздрагивая от каждого шороха. А через год случилось чудо, которого они уже не ждали – Ольга родила двойняшек, девочек.

Но это не стало для Стаса трагедией, как боятся некоторые приемные дети. Наоборот. Ольга и Игорь сделали все, чтобы он чувствовал себя не приживалом, а старшим братом, главным защитником и помощником. Он качал коляску, подавал памперсы, а позже – водил сестренок за руку в садик. Его выдержка и строгость, выработанные в аду детдома, нашли новое применение – в заботе о тех, кто был слабее. Его будущее, еще недавно казавшееся беспросветным, обрело новый смысл. Он был частью семьи. Не по крови, а по выбору сердца. И этот выбор был крепче любого родства.

…

Четыре мальчика. Четыре разные судьбы. Четыре разных запаха, определявших их детство: для Дмитрия – запах земли и яблочной пастилы, для Артема – запах мазута и одиночества, для Виктора – запах стерильной чистоты и тоски, для Станислава – запах страха, сменившийся запахом домашнего пирога и детской присыпки, и лишь изредка – горьковатый привкус денежного перевода со «станции Бабушкинская», напоминавший о том, что справедливость иногда можно отвоевать.

Они еще не знали, что их пути неизбежно пересекутся. Что хлебная, патриархальная уверенность Дмитрия столкнется с тревожным бегством Артема. Что молчаливая, железная преданность Виктора будет искать выход и наткнется на стену непонимания. А тихая, выстраданная стойкость Станислава станет для кого-то из них опорой.

Они не знали, что будущее, которое виделось им таким ясным и предопределенным, готовило для каждого свой сюрприз, свою войну. Им всем, как и моему отцу, придется найти свой способ ее вести. Кто-то – на земле, которая кормит. Кто-то – в бегстве от запаха мазута. Кто-то – в попытке вырваться из стерильного вакуума одиночества. А кто-то – в защите своего хрупкого, вновь обретенного счастья.

Но это будет потом. А пока… Пока Дмитрий Аристократов засыпал под мурлыканье кота на печке, Артем Казаков смотрел в потолок своей комнаты в общежитии, прислушиваясь к ссорам соседей, Виктор Громов молча помогал отцу чинить проводку, боясь лишний раз нарушить тишину вопросом, а Станислав Строгов впервые в жизни смеялся, катая по полу своих маленьких сестренок, и изредка слышал, как родители говорят о письме со «станции Бабушкинская» – слове, которое пока не вызывало в нем ничего, кроме смутного чувства, что когда-то давно с ним поступили очень плохо, но теперь за это платят.

Их будущее только начиналось. Оно пахло по-разному. Но для всех четверых оно было полным тревожной неизвестности.