Читать книгу Я везде и нигде - - Страница 3

Когда-то я был Лёней Поповым. Не Áртуром Нюманом, автором этих строк, а заросшим двойками пиздюком из шестого класса. Начинать нужно с него, с этого мальчишки, потому что между нами пролегла целая жизнь. И чтобы понять меня сегодняшнего, нужно сначала познакомиться с ним. С тем, кого я с иронией и болью называю «самый обычный школяр».

Его, то есть меня, не волновала учеба. Она была нужна, как горчичник при насморке – бесполезна и раздражающа. Но она была критически важна моей маме, Елене Леонидовне. Плохие оценки сына не просто огорчали ее. Они, по ее словам, «портили ей психику». И это была не метафора. Ее расстройство висело в воздухе нашей квартиры тяжелым, грозовым запахом, предвещающим бурю.

Я боялся ее как огня. Жирная двойка в дневнике? Я точно знал, где висит кипятильничек. Не метафорический, а самый настоящий, с проводами и раскаленной спиралью. Его истинное предназначение в нашем доме было куда шире, чем греть воду. Его функция – быть проводником материнского гнева, инструментом мгновенного и болезненного правосудия. Так что мое стремление к пятеркам было глубоко физиологическим, инстинктом самосохранения.

Но жизнь в двенадцать лет – это не только дневник и кипятильничек. Это время, когда взросление подкрадывается к тебе через внезапно открывшиеся детали мира. Например, через стринги старшеклассницы, нагло торчащие из-за пояса низко сидящих джинсов. В тот самый момент я понял, что испытываю нечто, отчего резко поднимается настроение и как чертовски, до головокружения, сексуальна наша учительница по математике. Мир распался на две неравные части: на опасную, наполненную материнским гневом, и на новую, манящую, пронизанную непонятным томлением.

И вся эта история – про Лёню, про страх, про первое влечение – это история про меня. Почему в третьем лице? Потому что дистанция – единственный способ рассказать об этом без того, чтобы снова стать тем мальчиком. Вспоминая, я не вижу в себе альфа-самца. Я вижу пацана, который отчаянно пытался им казаться, потому что настоящей, здоровой мужской модели у него не было. Вернее, была. Но она ждала его не дома.

Наша жизнь текла в российской глубинке, буквально в паре километров от райцентра. И пока в одном мире солнце светило сквозь тучи страха, в другом – а это был мир моего деда – оно светило по-настоящему ярче. Трава там была зеленее, а понятия «обязанности» и «ответственность» не довлели над тобой, а естественно вырастали из уважения к старшим.

Мой дед, Леонид Александрович Попов, был моим личным государством всеобщего благоденствия. Сейчас, спустя пятнадцать лет после его ухода, я вспоминаю его с щемящей теплотой и отдал бы многое за пять минут новой беседы с ним. В любой непонятной ситуации, по любому вопросу, будь то поломка велосипеда или философский вопрос о звездах, я бежал к деду. У него было всё. И были ответы на всё. Легче было перечислить, чего у него нет.

А все благодаря его большому, доброму сердцу, бескрайнему любопытству и таланту собирателя. Дед был алхимиком, превращавшим хлам в сокровища. Старая рама от «Урала» с помойки, поломанный стул, коробка ржавых болтов – в его руках всё это обретало ценность и Potential. И, что было для меня шокирующим открытием после домашних разборок, я ни разу не слышал, чтобы он ругался матом. Ни разу.

Леонид Александрович был человеком-фундаментом. Его реализация – семья, забота и ответственность. Ведь он воспитал пятерых дочерей! А итог – сила, власть и уважение, которое он заслужил не агрессией, а мудростью и добротой.

Самодисциплина, обостренное чувство долга и справедливости – качества, которыми он обладал в полной мере. И при этом – ни капли той удушающей строгости, что царила в моем доме. Он каким-то чудом умел договориться со всеми, не возлагая морального давления. Секрет был прост: его по-настоящему уважали.

А вот бабуля, Любовь Валерьевна Попова, была его идеальной противоположностью, Инь для его Ян. Строгая, высокая, с характером, элегантная женщина с железным, как у Фаины Раневской, взглядом на жизнь. Их дуэт был шедевром. Их отношения – точная копия Ляли и Мули из «Подкидыша». То самое, козырное: «Муля, не нервируй меня!» – вспоминаю с широкой улыбкой. В их ссорах была любовь. В их диалогах – уважение. Это был танец, а не драка.

И вот здесь, на стыке этих двух миров, я и существовал. Я был мальчиком-межмирьем.

В одном мире меня ждал кипятильничек и взгляд матери, в котором читалась не любовь, а раздражение от того, что я – ее нереализованность, ее несбывшаяся жизнь.

В другом мире меня ждал дед, который ничего от меня не требовал, кроме моего присутствия. Который учил меня не словами, а самим своим существованием, тому, каким должен быть мужчина.

Я был «везде» – разрывался между этими полюсами, пытаясь угодить матери и впитать в себя заветы деда. И я был «нигде» – потому что ни в одном из этих миров не чувствовал себя полностью своим. Дома я был помехой. У деда – гостем.

Иногда память – это не видео, а старая фотография, чуть желтоватая по краям, с выцветшими до пастели тонами. Я достаю одну из них, самую дорогую. Шестой класс. Трава тогда была «зеленее». Не просто зелёной, а изумрудной, сочной, густой, как бархатный ковёр, на котором оставались влажные отпечатки босых ног. Солнце светило как-то искренне, не обжигая, а лаская спину. Воздух был напоён запахами свежескошенной травы, нагретой смолы на заборе и сладковатым дымком из бабушкиной печки.

Я лежу в этой траве где-то во дворе бабушки с дедом, закинув руки за голову. Надо мной – бесконечное синее небо, по которому плывут ватные, неторопливые облака. Я слежу за их формой, и мне кажется, что так будет всегда. Ничего не происходит. И в этом – вся магия. Никуда не надо идти. Ничего не надо решать. Мир сузился до этого двора, до крика петуха за околицей, до звона посуды на кухне, где бабушка стряпает свои знаменитые пирожки. Дед где-то рядом, я слышу его неторопливые шаги и спокойный, басистый голос.

Они живы. Их любовь – это не что-то абстрактное, а самый прочный фундамент этого маленького мира. Она в тарелке с только что сорванной клубникой, в починенном дедом велосипеде, в бабушкином взгляде, полном безграничной нежности.

В этом воспоминании время остановилось. Оно застыло, как тот самый дым из песни, в идеально прозрачном воздухе. Ты боишься пошевелиться, сделать вдох поглубже, чтобы не спугнуть, не развеять это хрупкое счастье. Потому что знаешь: стоит только встать – и вот оно, расплывается, тает, уходит, оставляя на языке лишь привкус лёгкой горечи и бесконечную тоску по тому, что казалось вечным.

И сейчас, спустя годы, я иногда закрываю глаза и возвращаюсь туда. В тот двор. В ту траву. В тот безмятежный покой. И на мгновение мне снова двенадцать, а они – совсем рядом.