Читать книгу Я везде и нигде - - Страница 5

Когда мне было пять, в нашу квартиру, пропахшую страхом и несбывшимися надеждами, вошел чужой мужчина. Его звали Михаил. Мамина школьная любовь. Тот, кто, должно быть, остался в ее памяти как символ светлой, довоенной – в моем понимании – жизни.

Он принес с собой запах не одеколона, а нормальности. Он не кричал. Не бил. Он хорошо ко мне относился. Этой простой формулы – «хорошо относился» – было достаточно, чтобы мое сердце распахнулось. В моем личном словаре это означало: он не причиняет боли. Он – безопасность.

Я стал называть его отцом. Сначала робко, пробуя слово на вкус. Потом – с уверенностью. Для всех окружающих и для самого себя он и стал моим отцом. Он был антиподом тому призраку с ружьем, что приходил ко мне во сне. Он был здесь. Он был настоящим.

В целом мне было комфортно. Впервые за долгое время в доме появился островок стабильности. Казалось, ураган утих. Мать, возможно, на какое-то время стала спокойнее, получив то, чего хотела – свою юношескую любовь, вторую попытку.

Но нюансы, как тонкие трещины на стекле, проступили позже. И я, ребенок, считывал их на каком-то животном уровне.

Закрытый, аналитичный. Он все просчитывал, оценивал. Его доброта не была спонтанной, она была результатом какого-то внутреннего решения. Он наблюдал. Он действовал практично, ища комфорт и стабильность. Его целью было построить для себя удобную жизнь. И в эту жизнь входил и я – как часть пакета соглашения с моей матерью.

Самая главная трещина проявилась в моменты материнского гнева. Когда она «драла» меня, он не заступался. Не вставал между мной и ее яростью. Его позиция была не нейтральной – она была молчаливо одобряющей. А позже, в самые страшные моменты, я уловил самый чудовищный нюанс: он мог подать ей ремень. Этим жестом он из наблюдателя превращался в соучастника. Он не был инициатором, но он был пособником, обеспечивающим орудие пыток. Его молчание было громче любого крика.

Он был не тираном, а конформистом. Его доброта была удобной, она существовала до тех пор, пока не вступала в конфликт с его личным комфортом и отношениями с матерью. Я был ему не сыном, а частью ландшафта ее жизни, с которым приходилось мириться.

Позже, когда у них родилась моя сестра, эти трещины стали видны всем. Их брак дал сбой. Михаил запил, и его образ «нормального мужчины» рассыпался, обнажив слабость, которую я интуитивно чувствовал все эти годы. Он вел себя как «скотина», и мне снова стало одиноко. Я снова почувствовал себя чужим на этом празднике чужой жизни. Теперь у них была своя, настоящая, кровная семья. А я был довеском, напоминанием о ее неудачном прошлом.

Но именно тогда, благодаря сестре, между нами появилась странная, тонкая связь. Я был для нее не чужим братом, а просто братом. И через ее чистое, детское восприятие Михаил стал смотреть на меня не как на проблему, а как на часть ее мира. Это не сделало нас близкими, но сгладило остроту одиночества.

Он был моим отцом ровно настолько, насколько это было легко. И перестал им быть, когда потребовалось проявить силу и защитить. Он дал мне урок, который я усвоил на всю жизнь: пассивность в ситуации насилия – это тоже форма жестокости. И когда я давал себе слово никогда не поднимать руку на своего ребенка, я давал его и против этой пассивности. Я обещал быть стеной, а не наблюдателем у стены.