Читать книгу Я везде и нигде - - Страница 6

В седьмом классе мир делится не на отличников и двоечников, а на тех, кто в теме, и тех, кто – нет. Я пытался занять хоть какое-то место в этой хрупкой иерархии. Не лидера – просто своего.

И вот я снова «зарос двойками». Утром мать проверила дневник. Внутри была знакомая свинцовая тяжесть страха. Но на этот раз наказание было иным – медленным, растянутым на целый день и куда более изощренным.

Она не кричала. Она сказала спокойно, с ледяным ударом в самое больное место:

– Я всю жизнь ходила в рванье. А ты живешь и ничего не ценишь. Поэтому одевай старую куртку, лисию шапку, валенки и пиздуй в школу.

Это был не просто запрет. Это был костюм позора, сшитый специально для публичной казни. Старая куртка – потертая, немодная. Линялая шапка – сползающая набок, с катышками. Валенки – в седьмом-то классе!

Я был в лютом отчаянии. Этот страх пересиливал даже страх перед матерью – страх быть изгоем. Я шел в школу, и мне казалось, что каждый прохожий видит не меня, а мое унижение.

Михаил. Мужчина, которого я называл отцом. Он слышал все. Видел мое лицо, по которому ползли слезы стыда. И он… ничего не сказал. Ни слова в мою защиту.

Он молча вручил мне этот комплект. Молча. Этим жестом он сказал мне все: «Да, я согласен. Ты заслужил это унижение».

Я одевался, и валенки казались гирями на ногах. Лисяя шапка жгла голову, будто изнутри ее начинили раскаленным стыдом.

К счастью, никто ничего не заметил. Или сделал вид. Это была самая горькая пилюля – понимание, что все всё прекрасно понимают. Знают, какая у тебя мать. Знают, что ты бесправный пиздюк.

А потом были эти истерики. Когда мать начинала орать так, что стекла дрожали. Окна были открыты настежь. Я сидел на лавочке с друзьями, а ее голос, визгливый и полный ненависти, плыл над всем двором. Я горел со стыда.

Как-то раз я попытался до нее достучаться:

– Мам, я сидел на лавочке, и все всё слышали.

Ее ответ был отточенным оружием:

– У всех так в семьях происходит! И вообще, не надо меня доводить!

В ее картине мира всегда находился кто-то, кому было хуже. А раз так, то мои страдания были незначительными. Мне не только запрещали чувствовать боль – мне запрещали чувствовать стыд за ее поведение.

Но я-то видел другие семьи. Видел матерей, которые встречали детей с улыбкой. Видел отцов, которые шутили. Я видел, что по-настоящему «у всех» – не так.

И в тот день, в старых валенках и линялой шапке, я усвоил еще один урок. Жестокость бывает не только физической. Есть жестокость, которая бьет по личности. И самое страшное в ней – это попытка убедить тебя, что ты заслужил это право быть униженным.