Читать книгу Я везде и нигде - - Страница 4

Мои отношения с матерью напоминали попытку построить дом во время урагана. Хватаешься за доски, а их вырывает и уносит в черную пустоту. Лишь сейчас, спустя годы, до меня дошло: она и сама в той буре была не строителем, а испуганным ребенком, пытающимся удержаться на ногах.

Она родила меня в девятнадцать. Девятнадцатилетней девочке, только вырвавшейся из-под родительского крыла, пришлось сменить свободу на пеленки и крики младенца. Ей было девятнадцать. В этом возрасте я гонял на велосипеде и думал о девчонках. А она – стирала мои распашонки и хоронила свои мечты. Я был живым символом ее заточения. Ее несбывшейся жизнью.

Конечно, ей было не до меня. Не до ласк, не до материнской нежности, которой у нее, вероятно, и в запасе не было. Мне не было и года, когда она вышла на работу, с облегчением переложив меня на бабушку с дедушкой. На своих спасителей. Я был для нее проблемой, которую нужно было решить, долгом, который висел на ней тяжким грузом. И этот груз она несла с таким молчаливым, накапливающимся годами возмущением, что в итоге оно прорвалось наружу в виде ремня и унижений. Она вымещала на мне свою несостоявшуюся жизнь. Я был тем, кто сломал ее траекторию. И она не упускала случая напомнить мне об этом.

А отец? Да что отец…

Если мать была ураганом, то отец был тишиной. Глухим, безразличным эхом в соседней комнате. Он всегда был где-то: на рыбалке, на охоте. Мама рожала меня, а он, как семейная легенда гласит, поехал на охоту. Занят был делами. Делами поважнее сына.

Практичный, конкретный, но ригидный. Он мыслил шаблонами: «Мужчина добытчик, принес еду – значит, выполнил долг». Все, что выходило за рамки этого – эмоции, воспитание, любовь – не существовало в его системе координат.

Мощная, но слепая энергия, направленная вовне – на зверей, на рыб, на друзей. Всё, что угодно, лишь бы не погружаться в сложный мир чувств и ответственности в четырех стенах.

Ему нужно было строить прочный фундамент семьи. Но его собственные действия этот фундамент разрушали. Он был строителем, который ушел с объекта в первый же день.

Он растворился так же тихо, как и появлялся. Они развелись, когда мне было четыре. Исчезновение отца было настолько плавным, что я его почти не заметил. Он и так был призраком.

А потом была другая семья – бабушка с дедушкой по отцу. До десяти лет я ходил к ним в гости. Раз в год. Может, в два. Ритуал исполнения долга. Они были чужими людьми, которые пытались накормить меня пирожками и погладить по голове, как бездомного щенка. А потом и эти визиты сошли на нет. Связь оборвалась сама собой, по взаимному безразличию.

И вот спустя семь лет, когда я был уже почти взрослым, раздался звонок на домашний телефон. Трубку взял я.

– Лёнь, – сказал голос бабушки, без предисловий и эмоций. – А что ты мне не звонишь?

И знаете, у меня возник совершенно такой же, зеркальный вопрос. Один в один. А почему «вы» не звонили? А где вы были все эти годы? Вы – взрослые. Вы – бабушка. Вы – дед. Почему инициатива поддержания связи лежала на мне, ребенке, который и дорогу-то к вам толком не помнил?

Это был момент полного осознания. Я был ничей. Я был проблемой для матери и невидимым пятном для отца и его родни.

Отец объявился снова, когда у меня родилась дочь. Видимо, заиграли дедовские чувства. Поздравил. Спустя пять дней после моего тридцать третьего дня рождения. «С днем рождения, в лесу связи не было», – написал он. Так всю жизнь в лесу и просидел.

И самое удивительное – я и не обижался. На самом деле, мне стало все равно. Чтобы обижаться, нужно было когда-то иметь что-то, что можно потерять. Нужно было знать его. А я его не знал. Он был абстрактным понятием, «биологический отец». Его запоздалое появление в роли деда было таким же эпизодическим, как и вся его предыдущая роль. Он пытался надеть маску, для которой у него не было лица.

И глядя на свою маленькую дочь, я дал себе слово. Слово, высеченное из льда их равнодушия и огня их жестокости.

Я никогда не буду для нее тишиной. Я буду самым громким и надежным звуком в ее жизни. Я никогда не буду для нее ураганом. Я буду тем самым стулом в чистом поле, на который можно опереться, чтобы смотреть вдаль, не боясь упасть.

Они, все вместе, научили меня самому главному – каким не должен быть родитель. И в этом был их единственный, уродливый, но бесценный дар.