Читать книгу Рождение звезды 3 - - Страница 2

Стук в дверь прозвучал нарочито бодро, почти по-маршевому, выбиваясь из мягкого, меланхоличного ритма вечера. На пороге, залитые светом из подъезда, стояли двое: Эдуард Хиль и Вадим Мулерман. Хиль – в идеально сидящем темно-синем пиджаке, белоснежной рубашке, с фирменной, фотогеничной улыбкой, в которой читалась и искренняя радость, и профессиональная, мгновенная оценка обстановки. Мулерман – более раскованно, в расстегнутой куртке, в руках он держал, как трофей, букет цветов и Киевский торт, который всего восемь лет назад появился а чтобы его вот так поесть в Москве было фактически нереально.

– Разрешите вторгнуться в святая святых, маэстро! – провозгласил Хиль, шагая внутрь с легкой, почти танцующей походкой. Он нес с собой шлейф дорогого одеколона и едва уловимый аромат сцены, грима и пота. – Как тебе Кавказ? А мы уже по тебе, как по родному, соскучились. А еще мы тебя хотели поинтересоваться твоей поездкой в Париж, но сами были на гастролях, а когда приехали ты уже к Муслиму сбежал спросить. Хотелось узнать как там, в самом логове империалистов? Не переманили на сладкие булочки и франки?

– Пока нет, – ухмыльнулся Александр, отступая назад и впуская их в квартиру. Воздух в прихожей мгновенно изменился, насытился новой, чужеродной энергией. – Но предложения, надо сказать, поступали. Очень даже заманчивые.

– Саша, родной! – Мулерман поставил торт на стол рядом с недоеденным пирогом с таким видом, будто ставил победную точку в длительном и сложном споре. – За «Я люблю тебя до слез» я должен тебе если не вторую жизнь, то уж этот скромный, душевный откуп – точно. Песня – бомба, я тебе не шучу. На каждом концерте – аншлаг. И везде её просят. Девушки, понимаешь, в зале плачут. Мне потом букеты передают, а между цветами – записочки, со следами от слез. Представляешь? Настоящая женская солидарность в горе по несбывшейся любви.

– Рад, что пригодилось, – Александр отодвинул тарелку, чувствуя, как мирная, домашняя атмосфера постепенно вытесняется другим, более легким, но и более нервным воздухом творчества, амбиций и славы. Воздух в комнате сгустился, смешав запахи домашней еды, дорогого одеколона гостей, пыли с книжных полок и сладковатого дыхания старого паркета.

– Пригодилось? – Хиль мягко, почти изящно фыркнул, удобно устраиваясь в дедовском кресле у пианино. Кожа сиденья тихо вздохнула под его весом. – Ты, Саша, скромничаешь, как семинарист. Ты нам не просто песни даешь. Ты даешь… готовую формулу успеха. Идеально отлитую в музыке и словах. Такую, что остается только вдохнуть в нее жизнь. А после твоих французских подвигов, после этих «Belle» и выступлений с Матье… – он развел руками, и в его жесте была и восхищенная уступка, и легкая, профессиональная ревность. – Мы и вовсе чувствуем себя обязанными держать марку. Как гвардейцы на параде.

Александр почувствовал, как по спине пробежал знакомый, почти наркотический холодок творческого азарта. Он перевел взгляд с одного на другого, оценивая их не как друзей, а как инструменты. Он видел мощный, поставленный голос Хиля, способный вознести любую, самую пафосную мелодию. Видел обаяние Мулермана, его умение быть легким, доступным, своим парнем. И в его голове, как в гигантском архиве, уже прокручивались пластинки, кассеты, цифровые файлы из другого времени. Он доставал оттуда готовые шедевры, как фокусник из шляпы.

– Ладно, хватит дипломатии и взаимных комплиментов, – он улыбнулся, и в этой улыбке появилась хитринка, знак того, что сейчас произойдет нечто важное. – Для вас, друзья, для моих главных исполнителей, у меня кое-что припасено. Свежее. Только что из печки.

Он подошел к роялю «Эстония», потрогал лакированную, темную древесину. Затем откинул тяжелую крышку. Клавиши, слоновая кость и черное дерево, холодные и безжизненные, ждали его прикосновения, чтобы заговорить.

– Эдуард, – он повернулся к Хилю, и его пальцы, длинные и нервные, уже висели над клавиатурой. – Это… тебе. – Пальцы опустились. Не удар, а скорее касание. И комната, только что наполненная голосами, внезапно замерла, наполнившись первой, волнующей, чуть грустной фразой. Мелодия была лиричной, как одиночество в темном лесу, то внезапно взмывала, становясь возвышенной, как полет птицы над землей, по бескрайним просторам. —

«Вот и осталось

Лишь снять усталость

И этот вечер

Мне душу лечит».

Слышишь? – Александр не сводил глаз с Хиля. – Это твоя тема. Твой хит. Я уверен что ты сможешь ее исполнить так что ее потом петь во всех ресторанах на всех событиях от свадьбы до похорон. Гимн надежде, которая не гаснет никогда. В ней есть и мощь, и нежность. Назовем… ну, скажем, да так и назовем «Зеленоглазое такси». этот зеленоглазый огонек символ надежды на то что есть то место где все будет хорошо и нас там ждут.

Александр знал что он сможет ее исполнить даже лучше оригинала ( https://yandex.ru/video/preview/1813182221643234686Михаил Боярский – Зеленоглазое такси)

Хиль замер. Его профессиональная, всегда готовая к обаянию улыбка исчезла, сменившись сосредоточенной, почти суровой серьезностью. Он смотрел не на Александра, а на его руки, вслушивался в рождающуюся, сложную гармонию, и было видно, как он уже мысленно примеряет эту песню на себя, как ощущает ее потенциальную сценическую эффектность. Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто дирижируя невидимому оркестру.

– Боже… – выдохнул он наконец, откидываясь на спинку кресла. Лицо его было озарено изнутри. – Эта… эта не песня. Это очередной шедевр.Я поражаюсь Саша как ты все это делаешь.

Александр, не дав первому впечатлению остыть, оборвал мелодию когда она начала затухать, резко перевел взгляд на Мулермана. Эффект был рассчитан точно.

– Вадим, а это – твоё. – На смену строгой, почти симфонической эпике пришли легкие, почти озорные, покачивающиеся ритмы. ( https://vk.com/video-154794381_456242026Сергей Васюта – официальное авторство песни «На белом покрывале января» группы «Сладкий сон» ) Она была простой, запоминающейся и невероятно обаятельной. —

«На белом-белом покрывале января

Любимой девушки я имя написал

Не прогоняй меня, мороз, хочу побыть немного я

На белом-белом покрывале января».

Легко, солнечно, одна сплошная улыбка. Никакой грусти, никаких слез. Чтоб девушки не рыдали в зале, а улыбались и влюблялись. В тебя. В песню. В жизнь. Идеально для твоего голоса – с задорной искринкой. Чтоб подпевать можно было с первого припева.

Мулерман расхохотался, хлопнул себя ладонью по колену, отчего поднялось маленькое облачко пыли с его брюк.

– Да ты волшебник, Сашка! Чародей! Откуда у тебя это всё берется? Ну как?! Чувствуется – стопроцентный шлягер! Будет звучать из каждого утюга, клянусь!

Я даже заметил в глазах Хиля немного ревности, но когда он вновь посмотрел на ноты что держал в руках, хмыкнул и вновь улыбнулся доброй улыбкой из глаз исчезла небольшая зависть.

Комната мгновенно наполнилась гулом возбужденных голосов, энергией предвкушения успеха. Гости наперебой предлагали аранжировки, строили планы по записи, спорили о том, какой оркестр пригласить. Александр, отойдя от рояля, прислонился к косяку двери и наблюдал за ними. Он снова был здесь, в своей роли – дирижера чужих судеб, кузнеца хитов, подпольного поставщика музыкальной контрабанды из будущего.