Читать книгу Рождение звезды 3 - - Страница 6

«Ты будешь нашим королём!» – дружно и чуть фальшиво выкрикнули девчонки на последнем припеве, и общий хохот раскатился по поляне, смывая остатки неловкости после разговора о «французском принце».

Саша, улыбаясь, оборвал игру на последнем аккорде, позволив звуку растаять в воздухе вместе со смехом. Он отложил гитару в сторону и потянулся за бутылкой с лимонадом, который за время песни успел стать тёплым. Вкус был приторным, но по-своему приятным. Именно таким, каким и должен быть вкус простого летнего дня.

Именно в эту секунду безмятежности его взгляд, скользнувший по аллее за спинами друзей, наткнулся на резкий, чужеродный контраст.

Они шли по аллее, но словно против течения невидимой, густой реки, несущей по парку запахи шашлыков, звуки гармошки и взрывы детского смеха. Женщина лет тридцати пяти, в платье, вылинявшем на плечах от солнца, вела за руку мальчика. Не вела – тащила. Его рука была вытянута в струну, всё тело отклонилось назад, пятки оставляли в пыли две неглубокие, но упрямые борозды.

Мальчик, лет двенадцати, в слишком аккуратном, давящем под горло пиджачке и коротких брюках, сжимал в другой руке чёрный футляр. Скрипка. Знакомая Саше по музыкальной школе прошлой жизни пыльная замшевость футляра, потёртые уголки. Символ долга, врезавшийся в картину пикника, как чёрная нота на светлом нотном стане.

И мальчик не выдержал. Он дернул руку, заставив мать на миг остановиться, и ткнул пальцем прямо на их весёлую, развалившуюся на пледе компанию. Голос его, ещё не сломленный, но уже налитый обидой, прорезал послепесенную тишину, заглушая даже щебет птиц:

– Ну, мам! Ну, вот! Видишь?! Посмотри!

Женщина попыталась снова двинуться вперёд, но он упирался, маленький якорь, зацепившийся за вид чужого, такого недостижимого счастья.

– Вот он, мальчик, и играет на гитаре, и все вокруг веселятся, и все ему подпевают! – слова лились горячим, несправедливым потоком. Он указывал на брошенную гитару Саши, на бутылки из-под лимонада, на хлебные крошки на пледе. – А теперьпредставь, как я смогу со скрипкой такое же сделать? Э-это никто не будет… Никому неинтересно это будет!

Последнюю фразу он почти выкрикнул, и его голос сорвался на высокой, детской ноте. В нём была не просто досада. Было отчаяние. Такое, какое бывает, когда тебе двенадцать, и весь мир кажется устроенным неправильно, а единственный взрослый, который должен это исправить, не слушает. В его взгляде, мельком брошенном на Сашу, промелькнуло нечто большее, чем зависть – почти ненависть. Ненависть к этому парню, который может вот так, запросто, сидеть на траве и быть центром всеобщего внимания, не таская за собой чёрный, позорный футляр.

Мать его не ударила, не накричала. Она лишь ещё сильнее сжала его руку, так что костяшки её пальцев побелели. Её лицо, усталое, с тонкими, плотно сжатыми губами, дрогнуло. На миг в глазах мелькнуло то самое понимание – да, вижу, сынок, вижу эту свободу, этот смех. Вижу и завидую тебе, потому что моё детство тоже прошло под палкой «надо». Но это понимание было тут же задавлено чем-то более тяжёлым, железным. Заботой? Страхом? Желанием дать ему «верную дорогу» в этом жёстком мире, где гитара – это баловство, а скрипка – хоть какая-то, но опора? Она отвела взгляд. Не в сторону Саши и его хохотавших друзей, а куда-то в пустоту между деревьями, будто стыдясь и своей слабости, и его мальчишеского бунта на публике. И, не сказав ни слова, сделала ещё один решительный шаг вперёд, увлекая его за собой. Это молчание было страшнее любой ругани. Оно говорило: «Молчи. Ты не понимаешь. Ты будешь делать как я сказала. Потому что я знаю лучше. Потому что так надо».

Саша наблюдал за этой маленькой драмой, и тёплая волна послепесенного уютa схлынула, обнажив холодное, знакомое дно. Он видел в этом мальчике не своё нынешнее отражение, а отражение того, первого Александра. Того мальчишку из конца девяностых, которого отвели в музыкальную школу «потому что надо» и «это развивает». Он любил музыку. Боже, как он её уже тогда любил! Он заслушивался пластинками отца, ловил по радио гитарные риффы. Но в школе ему вручили скрипку (или, в его случае, фортепиано) и принялись вдалбливать: вот это – правильно. Это – чисто. Это – эталон. А всё, что горит у тебя внутри, всё, что ты слышишь по-другому – это неточно, это несерьёзно, это «не по программе». Ему показывали ноты, но не показывали души. Объясняли аппликатуру, но не объясняли, как одним-единственным, вовремя взятым звуком можно выразить всю вселенную тоски или безумную радость. Музыку превратили в сухую, академичную науку, вытравливая из неё самую суть – живое, неистовое дыхание жизни.

И он возненавидел бы эти уроки навсегда, если бы не она. Преподавательница сольфеджио, немолодая уже женщина, вечно ходившая в потёртом свитере и имевшая у начальства репутацию «странной» и «не от мира сего». Она-то и открыла ему дверь. Не на уроке, а после, когда все разошлись. Посадила за рояль, ткнула пальцем в клавиши и сказала: «Слушай. Это не „до-мажор“. Это – утро. Первый луч в окне. Понимаешь?» И она играла. И внезапно сухие интервалы превращались в диалоги, диссонансы – в боль, а простая мелодия могла рассказать целую историю о любви и потере. Она показала ему музыку не как свод законов, а как бескрайний, дышащий мир. Мир, где можно было летать, где можно было кричать беззвучно, где можно было обнять всех, кого не удалось обнять в жизни. С её занятий он уходил не с отбытой повинностью, а окрылённый, с головой, полной новых, ослепительных звёзд, которые ему не терпелось сложить в свои собственные созвездия. Она спасла его. Таких, как она, было ничтожно мало.

И теперь он смотрел на этого пацана в дурацком пиджачке и видел того самого себя, но – не спасённого. Видимо, этому мальчику не повезло. В его жизни ещё не встретилась та самая странная учительница в потёртом свитере. Была лишь ненавистный футляр и безраздельная, слепая воля, методично гасящая в зародыше его собственный, ещё не сформированный голос. Гасящая ту самую возможность взлететь.

Ещё секунда – и они скроются за поворотом, заросшим сиренью. Мальчик унесёт с собой этот ком обиды, который со временем, как ржавчина, разъест саму возможность когда-нибудь полюбить эти струны. Женщина – груз ещё большей уверенности в своей непогрешимости.

Виталик что-то громко говорил, размахивая огрызком колбасы, Ольга смеялась, вытирая руки об траву. Мир на поляне продолжал свой праздник.

– Ребята, подождите, – тихо, но так, что его услышали сидевшие рядом, сказал Саша. Он аккуратно поставил бутылку на плед, чтобы не опрокинуть, и поднялся. Звук его голоса был странным – твёрдым и тихим одновременно, каким он отдавал команды оркестру перед сложным вступлением.

Виталик оборвал рассказ на полуслове. Олег, сидевший, обхватив колени, резко поднял на него глаза. Семь пар глаз уставились на него с пледа – непонимающие, вопрошающие. Что нарушило их идиллию?

Саша встал. В коленях была лёгкая, пружинистая дрожь – не от страха, а от того самого «наркотического холодка» предвкушения действия, когда мир сводится к одной, ясной цели. Он стряхнул с джинсов прилипшие травинки и семечковые шелушинки, оставленные Генкой, и направился через поляну. Он пересекал солнечные и теневые полосы, падавшие сквозь листву, оставляя за спиной запах лука, колбасы и примятой травы, и шёл навстречу запаху пыльной замши и несбывшихся надежд. К той паре, которая уже почти растворилась в зелёном туннеле аллеи.