Читать книгу Рождение звезды 3 - - Страница 4

Дверь закрылась за Брежневым с тихим, но окончательным щелчком. Александр остался один в внезапно оглушительно, давящей тихой квартире. Тиканье ходиков теперь звучало, как удары молота по наковальне. Он медленно, будто нехотя, прошел в свою комнату, щелкнул выключателем. Лампа под тканевым абажуром бросила на стол желтый, немощный, почти унылый свет, оставляя углы в глубокой, непроглядной тени, где, казалось, таились все сегодняшние тревоги.

Он опустился на стул перед письменным столом, не в силах сдержать мелкую, предательскую дрожь, внезапно пробежавшую по его телу. Перед ним на столе, в луже желтого света, лежали исписанные ноты – те самые, инструментальные композиции, которые Хренников только что приказал издать «для престижа страны». Рядом – черновик сет-листа, набросанный его рукой для того самого «важного для морального духа» сольного концерта, которого так настойчиво требовала Фурцева. И над всем этим, как ядовитый смог, висела тень Хрущева, человека, который «копает», который «не успокоился». И спасительная, но оттого не менее опасная петля американских гастролей, наброшенная ему на шею Брежневым. «Идеальный повод тебя отсюда убрать».

«Сначала, – пронеслось в его голове, ясно и холодно, как удар хрустального колокольчика, – я думал, что просто пою песни. Переношу их, как контрабандист, через время. Потом… потом мне начало казаться, что я строю мосты. Между эпохами, между культурами, между людьми, разделенными идеологиями и границами. Я был наивен, как младенец. А теперь… теперь я пешка. Пешка на гигантской шахматной доске, где играют Боги, пришедшие ко мне в образе молодого человека в странном кафе, и Генсеки, раздававшие мне свои милости и свои угрозы в моей же собственной квартире. Брежнев хочет меня спрятать, как крапленую карту до решающей раздачи. Фурцева – показать, как боевого слона на параде. Хренников – записать, законсервировать, как музейный экспонат. А Хрущев… Хрущев просто хочет стереть меня с доски. Сбросить с нее, как надоевшую фигурку. И все они, все до одного, тянут меня в свою сторону, уверенные, что держат в руках ниточки, что именно они – кукловоды».

Он встал, и стул с визгом отъехал назад. Подошел к окну. Ночь за стеклом была густой, черной, беззвездной, как будто Москву накрыли непроглядным саваном. В отражении в грязном стекле он видел свое лицо – лицо мальчика, слишком юного для тех битв, что ему предстояли, но с глазами, в которых жила усталая, измотанная душа взрослого, почти старого человека. За его спиной остался гостеприимный, ясный и мудрый мир Баку, мир, где стены помогали гостю. Впереди, в тумане будущего, маячил хаотичный, чуждый, непредсказуемый Ньйю-Йорк со своими вызовами. А здесь, в этой точке, в этой московской квартире, его опутала со всех сторон густая, липкая паутина интриг, где его творчество, его дар, его сама сущность стали валютой, оружием, приманкой и разменной монетой одновременно.

«И единственный мой ход, – с холодной, почти отчаянной ясностью подумал он, глядя в свои собственные отраженные глаза, – единственный возможный ход – это перестать быть пешкой. Стать настолько сильной, настолько значимой, настолько опасной фигурой, чтобы меня было невозможно просто так съесть. Чтобы моя музыка, мой голос, мое присутствие стали не разменной монетой в их играх, а той силой, что сама диктует правила. Чтобы они боялись меня не меньше, чем я… чем я должен был бы бояться их».

Он отвернулся от окна, от своего бледного, искаженного напряжением отражения. Его пальцы, сами собой, потянулись к клавишам рояля. Он не стал играть громко, не стал выбивать мощные аккорды. Он лишь прикоснулся к ним подушечками пальцев, заставив струны издать сдавленный, тревожный, неразрешенный гул, который замер в тишине комнаты, не обещая покоя, но предвещая лишь новую, еще неведомую бурю. Гастроли в Америке были уже не просто концертами, не просто «культурным фронтом». Он стал вспоминать все то что произойдет в Америке в те месяцы что он там будет. Что то что поможет ему в будущем. Жаль Кеннеди уже не спасти , грустно усмехнулся он.