Читать книгу Рождение звезды 3 - - Страница 3

Гости сменяли друг друга с кастовой, почти ритуальной последовательностью, как фигуры в хорошо отрежиссированном, но мрачном придворном спектакле. После ухода певцов воздух еще долго вибрировал от их энергии, от их смеха и творческих споров, но вскоре эту легкую, почти праздничную атмосферу вытеснила иная, более тяжелая и плотная, пахнущая остывшим чаем, старыми бумагами и невысказанными угрозами.

Первым, словно возникнув из самой тени в коридоре, появился Тихон Хренников. Он вошел без стука, видно Александр забыл закрыть, когда провожал певцов, просто приоткрыв дверь и тут же закрыв ее за собой, словно входил в свой собственный кабинет в Союзе композиторов. Его лицо, обычно невозмутимое, как маска государственного мужа от искусства, сегодня было отмечено печатью искренней, почти лихорадочной озабоченности.

– Саша, – он кивнул Анне Николаевне, стоявшей у буфета, но взгляд его, тяжелый и пристальный, сразу нашел и пригвоздил Александра. – Поздравляю с возвращением. Французские, да и некоторые наши газеты, просвещенные, читал. «Музыкальный принц». Звучно. Лестно. – Он сделал паузу, давая оценить скепсис в своем тоне. – Но пора, друг мой, прекратить разбрасываться своим талантом, как мальчик, леденцами по зарубежным журналам. Пора думать о Родине.

Именно так с большой буквы, произнес он.

Он расстегнул пуговицу плотного пиджака, как он не зажарился в нем подумал. Прошелся по комнате, его взгляд скользнул по книжным полкам, по нотам на рояле, оценивая, инвентаризируя. Его пальцы, короткие и цепкие, провели по полированной крышке «Эстонии», оставив на тонком слое пыли четкий, резкий след.

– Я о твоих инструментальных композициях, – Хренников остановился прямо перед Александром и посмотрел на него прямо, без улыбки. – О той самой «Виктории», что ты с таким успехом, как пишут, играл в Париже. И о том, что было, как я слышал, в Баку. Нечто… монументальное. – Он выдержал паузу, вдавливая в Александра весом своего авторитета. – Так вот, Саша. Это не просто музыка. Это не мелодии для отдыха. Это – симфония победы. Мощь. Звучащая мощь. Так вот, эти вещи нельзя – слышишь, нельзя! – сначала издавать на Западе. Понял меня? Они должны выйти здесь. В СССР. Первыми. Пластинка, сорокопятка, неважно. Пластинка с твоими инструментальными работами на «Мелодии» – это не твой личный успех. Это наш ответ. Ответ их саундтрекам, их Голливуду, их навязчивому гламуру. Это вопрос национального престижа. Вопрос идеологический, если угодно. Запись, аранжировки, выпуск – всё это нужно начинать немедленно. Я уже поговорил на студии. Ждут.

Он говорил негромко, но каждое его слово имело вес и звонкость свинцовой печати, скрепляющей государственный документ. Это было не предложение, не просьба коллеги. Это была директива. Приказ, облеченный в одежды заботы. Александр молча кивнул, в душе конечно ему было приятно, но было одно но. Сценарий его жизни, его творчества продолжал писаться без его ведома, чужими, умелыми руками.

Следом, будто дождавшись ухода Хренникова за кулисы этой бесконечной пьесы, появилась Екатерина Фурцева. От нее пахло духами «Красная Москва», дорогим табаком и той особой, безошибочно узнаваемой властью, что пропитывает одежду и кожу.

– Тихон Николаевич, безусловно, прав в своих оценках, – заявила она после того как Александр ей рассказал об идеи председателя союза композиторов. – Но одной, даже гениальной, пластинкой сыт народ не будет. Пока ты покорял французов, Александр, здесь, на родине, тебя тоже ждали. Твои песни поют, напевают, мурлычут себе под нос. Но тебя самого не видят. Твоему зрителю, твоему слушателю нужен не голос из радиоприемника. Ему нужен ты. Живой. Следовательно, тебе нужен большой сольный концерт. Не в «Кремле», конечно, – она мотнула головой, словно отмахиваясь от несусветной глупости, – это пока рано. Но в Театре эстрады – вполне. Или, если всё пройдет хорошо, в «театре Советской армии». Люди должны видеть своего героя. Не какого-то заграничного гастролера, о котором только в буржуазных газетах пишут, а своего, советского, плоть от плоти, артиста. Выходящего на сцену здесь, в Москве. Это важно. Для страны. Для ее морального духа. Для того, чтобы каждый мальчишка знал – его герой не где-то там, а здесь, с ним.

– тетя Катя разговор же был про Лужники, – Саша удевился такой резкой смене площадки.

– Понимаешь Сашенька, есть наверху кто сомневается в том что это целесообразно , – Фурцева отводит взгляд, – говорят полупустой стадион это трата ресурсов.

– Катя у тебя же есть информация о том как быстро раскупалась Сашина пластинка, – вмешалась бабушка, – Сколько писем пришло на телевиденье и ради с просьбами поставить его песни, да вам надо десять стадионов построить рядом чтобы хотябы десятую долю вместить тех кто хочет попасть на его концерт.

Фурцева переводила взгляд с нее на Александра, потом в ее глазах мелькнула решительность.

– Ты права, нечего их слушать, – голос ее был немного злой, – я еще и Михаил Андреевича подключу к этому, он поможет.

Она начала расхаживать по комнате что то тихо под нос бормотать. Резко остановилась.

—Точно, – на ее губах появилась хитрая улыбка, – Косыгина еще подключу вместе с Сусловым они продавят этот концерт легко. Косыгину еще расскажу что можно этот концерт записать и в кинотеатрах пустить. Этот прибыль не упустит.

Саша был доволен тем что сможет устроить и в Москве грандиозное шоу не хуже чем на Марсовом поле. И пусть он чувствовал, как его превращают в символ, в икону, в агитационный плакат, за яркой картинкой которого уже не видно живого, дышащего, сомневающегося человека. Он прекрасно понимал что так надо. Фурцева, получив его молчаливое согласие, кивнула в ответ и удалилась так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф официального одобрения.

И наконец, когда в квартире установилась звенящая, уставшая от визитеров тишина, ее нарушил приглушенный скрип тормзов и мягкий стук дверцы автомобиля под окном. Черная «Волга». Через несколько минут, беззвучно, как призрак, дверь снова открылась.

Леонид Ильич Брежнев вошел без лишнего шума, без театральных жестов. Он казался уставшим, мешки под глазами были заметнее обычного, лицо обвисло, но взгляд из-под нависших бровей оставался цепким, острым, как у старого, видавшего виды охотничьего пса, который чует дичь за версту.

– Ну что, наш герой, – его голос был хриплым, прокуренным, но в нем звучали нотки какого-то почти отеческого тепла. – Вернулся, значит, в родные пенаты. Рассказывай, как там на югах, как отдохнул?

Они уселись на кухне. Тесновато, по-домашнему. Анна Николаевна, не спрашивая, налила чай в простые граненые стаканы, поставила на стол блюдце с вареньем. Брежнев положил в свой стакан два куска сахара, взял ложку и принялся медленно помешивать, звяканье металла о стекло и восторженный рассказ о гостеприимстве Магомаева, звучали как ни странно очень гармонично, и в глазах Брежнева, была не протокольная а настоящая радость за внука друга.

– Я рад Саша что ты хоть немного отдохнул. а еще за поездку в во францию я хочу сказать тебе огромное спасибо. – Улыбнулся Александру, от чего тому стало очень приятно и гораздо легче на душе.

– Молодец, Саша. Честно. «Старые друзья» твоего деда, – он сделал многозначительное ударение на этих словах, – гордятся тобой. Реально гордятся. – Он отхлебнул чаю, поставил стакан с глухим стуком. – Теперь насчет этой предстоящей поездки в Америку… Это, сам понимаешь, не просто гастроли. Это важнейшая миссия. Культурный фронт, понимаешь? Наша мягкая сила. Показать им, что мы не только в космос летаем, но и искусство у нас на уровне. Выше уровня.

Он отломил кусок хлеба, размял его в пальцах, скатал шарик.

– Но есть, друг мой, и другая причина. Более… приземленная, что ли. – Брежнев понизил голос до доверительного, почти заговорщицкого шепота, в котором, однако, слышался несомненный скрежет большой власти. – Никита Сергеевич… наш неуемный Никита… никак не уймется. Не успокоится. Он все еще копает. Ищет, рыщет. Под тебя. Под Анну Николаевну, за ее прошлые связи. Под всех, кто тебе помогал, кто руку подавал. Пока он у руля, пока его люди на своих местах, тебе в Москве находиться… опасно. Честно тебе говорю, как родному. Эта поездка – идеальный, просто божественный повод тебя отсюда убрать. На время. Дать страстям улечься, страстишкам поостыть. – Он многозначительно поднял палец, и его глаза сузились. – А там… там видно будет. Готовься. Это будет не просто концерт. Это будет твой главный, решающий выход на сцену. И огромный Саша шаг в мир политики, хочешь ты того или нет. Был бы жив твой дед он бы начал тебя готовить, правда Анушка?

– это точно он бы точно уцепился за тябя Саша, – потом повернулась к Брежневу, – Леня а может не стоит Может достаточно того что Саша будет в музыке блистать?

– Поздно Анушка все "друзья"уже его заметили особенно после де'Голя и контракта по автомобильному заводу.

Брежнев ушел так же тихо, как и появился, оставив после себя не просто слова, не просто предупреждение. Он оставил ледяной, тяжелый ком в животе, ощущение шаткости всего и вся. Он не просто предупредил об опасности. Он намекнул на будущее Саши.