Читать книгу Межа времени - - Страница 3

Глава 3. Сон и Тень

Голова раскалывалась на части, каждая из которых жила своей отдельной, пульсирующей болью. Сергей, с трудом оторвав лицо от прохладной подушки, в полной тьме, на ощупь, побрел к своей кровати в горнице. Ноги заплетались, тело было тяжелым и ватным. Он рухнул на одеяло, не раздеваясь, и провалился в пучину, где спиртное угарное забытье смешалось с усталостью долгой дороги и щемящей грустью воспоминаний.

И тогда пришел сон. Не как туманная греза, а как внезапное, полное и оглушительно яркое пробуждение в ином времени.

Солнце. Яркое, почти белое, летнее солнце заливает широкую деревенскую улицу. Не современную Фёдоровку с ее полузаброшенными домами, а ту, что осталась в памяти детства и на старых фотографиях – оживленную, густонаселенную, праздничную. Крыши домов сверкают свежевыкрашенным железом, на окнах белеют кружевные занавески, а с центральной площади, где стоит обветшавший Дом культуры, доносится музыка. Не запись, а живая – лихо растягивает старый, чуть хриплый баян, ему вторит перебором гармошка.

Праздник. Яблочный Спас? Или День деревни? Народу – море. Мужики в чистых рубахах, женщины в цветастых платках и нарядных кофтах. Смех, крики, звонкие голоса ребятни, носящейся меж взрослых ног. Воздух густой, как мед, – пахнет свежескошенной травой, пылью, нагретой на солнце, и чем-то сладким, пряным, возможно, медовыми пряниками.

Сергей стоит на краю толпы, и он – не наблюдатель. Он – часть этого. Он чувствует тепло солнечных лучей на своей коже, слышит каждый отдельный звук в этом общем гуле. И он абсолютно счастлив, это счастье переполняет его, простое и ясное, как этот день.

И вдруг – он видит Ее.

В толпе, напротив, танцует девушка. Длинная, ниже пояса, русская коса, толстая и блестящая, как спелый колос, перекинута через плечо. Легкое платье цвета василька взметается в такт музыке. Она кружится, запрокинув голову, и заливисто, беззаботно смеется. И в этом смехе – звон хрусталя и шелест летнего ветра в листве.

Их взгляды встречаются через все пространство площади, через головы танцующих. Музыка не стихает, но для Сергея мир замирает. Все звуки уходят, краски блекнут, остается только Она.

Она перестает танцевать. Плавно, словно движимая течением невидимой реки, она начинает идти к нему. Не спеша, обходя людей. Ее голубые, небесной чистоты глаза не отрываются от его лица. В них – ни капли стеснения, лишь бездонное, спокойное узнавание, как будто они встретились здесь, в этом самом месте, по уговору, который был заключен давным-давно.

Вот она уже рядом. От нее пахнет полевыми цветами и свежим хлебом. Она молча, не сводя с него глаз, протягивает вперед руки. Ее пальцы касаются его ладоней – и он чувствует реальное, живое тепло, нежное и уверенное. Ее руки мягко сжимают его, и она медленно, не закрывая глаз, приближает к нему свое лицо.

Он чувствует ее дыхание. Видит каждую ресницу, обрамляющую ее сияющий взгляд. И затем – поцелуй.

Это не страсть, не порыв. Это – посвящение. Тихое, полное, безоговорочное соединение. Ее губы, мягкие и прохладные, прикасаются к его губам, и по всему его телу разливается волна абсолютного, немыслимого блаженства. В этом прикосновении – обещание дома, покоя, понимания и той самой любви, о которой он лишь читал в книгах.

Он проснулся.

Резко, с судорожным вздохом, сорвавшись с края того солнечного рая обратно в ночную темень горницы. Сердце колотилось, как птица в клетке. И губы… Губы горели. На них, ясно и неоспоримо, жило физическое ощущение ее прикосновения – прохладного, влажного, невероятно реального. В ладонях все еще тлело воспоминание о тепле ее рук.

Он лежал, уставившись в потолок, который едва проступал в предрассветном мраке, и пытался отдышаться. Этот сон. Он знал его наизусть. Каждую деталь, каждый миг. Он начал приходить лет пять назад. Нечасто, может, раз в несколько месяцев. Но этого хватило.

Именно Она, девушка со русой косой и глазами цвета летнего неба, стала прообразом. Тем самым идеалом, который он, как безумец, искал в каждой встречной женщине. Он был влюблен. Безнадежно, отчаянно, по-мальчишески наивно влюблен в призрак, в мираж, в порождение собственного сна. И каждый раз, просыпаясь вот так, с живым ощущением ее поцелуя на губах, он снова и снова убеждался: все, что не Она – суррогат, подделка, жалкая пародия.

Именно поэтому Наталья с ее неидеальным смехом, и Лариса с ее суетливыми жестами, и все остальные были обречены. Он не мог отдать им свое сердце, потому что оно уже было занято. Занято тенью.

Он встал, подошел к окну. За стеклом тьма начинала синеть, уступая место первому, самому робкому свету. Щемящее чувство блаженства от сна медленно отступало, оставляя после себя горький, соленый привкус тоски и опустошения. Он был похож на наркомана, получившего свою дозу прекрасного и теперь мучающегося от ломки в суровой реальности.

Долго он стоял так, опершись лбом о холодное стекло, пытаясь поймать и удержать в памяти ускользающие детали – звук баяна, запах пряников, свет в ее глазах. Потом, когда за окном посветлело окончательно и запели первые птицы, он, изможденный, с тяжелой, пустой головой, снова побрел к кровати и рухнул на нее, чтобы до утра провалиться уже в черный, безсновидный сон, где не было ни боли, ни призраков счастья.