Читать книгу Тень забытой розы. 900 лет он ждал её реинкарнацию - - Страница 2

Он помнил всё. Помнил шелковистый шепот её платья по каменным плитам замка, шорох, громче для его чуткого слуха, чем рык медведя в лесу. Помнил запах её кожи – смесь лаванды, солнечного тепла и чего-то неуловимого, чисто её, словно аромат первой весенней фиалки, пробивающейся сквозь снег. Помнил, как горели её карие глаза в свете факелов, когда она слушала его рассказы о звёздах, которые он наблюдал столетиями. И помнил звук. Звук её сердца, прервавшийся под когтями того, кого он когда-то назвал братом.

Алойэс, Граф Ночных Земель, Повелитель Пепла и Теней, переживший империи и падение королей, сидел в своём кресле у холодного камина и был лишь сосудом, полным боли. Девятьсот лет. Девять столетий бесконечных, одинаковых ночей. Он пил, но кровь была безвкусной пылью. Он владел землями, но они были пусты. Он говорил на мёртвых языках с мёртвыми же учёными в своих библиотеках, и их мудрость была пеплом на языке.

Его замок, неприступная готическая громада, спрятанная в сердце нынешних Карпат завесой колдовских миражей, был не жилищем, а саркофагом. Здесь всё хранило её отпечаток: заброшенная беседка в саду, где она вышивала; фреска с изображением охоты, к которой она прикоснулась, оставив едва заметный след; её комната, запечатанная и нетронутая, где в хрустальной шкатулке лежала засохшая роза – последняя, что он ей подарил.

Он перестал искать её реинкарнацию после первого столетия. Души, как учили древние манускрипты, возвращаются. Но они возвращаются иными, обёрнутыми в новую плоть, новые воспоминания, новые жизни. Что он найдёт? Тень? Отзвук? Это было бы хуже, чем вечное забвение. Это было бы насмешкой. И он не мог рисковать: его природа, голод, тьма внутри – они могли погубить её снова, случайно, одним лишь неверным взглядом. Нет, лучше носить эту агонию, как вериги, лучше быть одинокой скалой в реке времени.

Но однажды ночью, в ночь, ничем не примечательную, если бы такое понятие вообще имело для него смысл, случилось нечто. Он, как часто бывало, наблюдал за миром смертных через магический артефакт – зеркало, показывающее не отражение, а далёкие места. Его взгляд, скучающий и отрешённый, скользнул по огням современного города где-то в Центральной Европе. Бар. Шум, цветные огни, молодость, тратящая себя впустую. Он уже хотел отвести взгляд, когда увидел её.

Она сидела за стойкой, смеясь с подругой. Другое лицо – более округлое, с короткими тёмно-каштановыми волосами, украшенными синей прядью. Другой стиль: кожаная куртка, простые джинсы. Но поворот головы. Но ямочка на щеке, когда она улыбалась. Но ритм. Ритм, с которым она постукивала пальцами по стеклу, абсолютно идентичный тому, с которым Элиана барабанила по дубовому столу девять веков назад.

В его древнем, мёртвом сердце что-то ёкнуло. Не биение, а вспышка, ослепительная и болезненная, как удар серебра по коже. Он замер. Всё его существо, вся его вековая тоска сфокусировалась на этом образе. Он не верил. Он не смел верить. Но его рука, всегда твёрдая, дрогнула и коснулась стекла зеркала, словно он мог прикоснуться к её щеке.

«Элиана…» – имя, которое он не произносил вслух сотни лет, сорвалось с его губ шёпотом, полным крови и слёз, которых он не мог пролить.

Пробуждение эха.. Изабель чувствовала себя чудачкой. У неё была хорошая жизнь в Праге: работа графическим дизайнером, друзья, иногда даже свидания. Но с детства её преследовало чувство… ожидания. Как будто она ждала звонка, который никогда не раздавался. Её тянуло к старинным вещам: она могла часами бродить по музеям, и её странно трогали простые предметы – средневековые кубки, вышивка, засохшие цветы в книгах. А ещё сны. Сны о высоком замке, о запахе дыма и лаванды, о чьих-то глазах цвета тёмного янтаря, смотрящих на неё с такой тоской, что она просыпалась с щемящей болью в груди.

И вот этот мужчина.

Он появился в её жизни постепенно, почти незаметно. Сначала как новый клиент – эксцентричный аристократ, заказавший дизайн экслибриса для своей личной библиотеки. Потом как случайный собеседник в той же кофейне, где она работала над проектами. Он представлялся Алоизом фон Дорном, наследником старинного, но обедневшего рода. Он был невероятно красив в своей строгой, вневременной элегантности. Его чёрные волосы были собраны в небрежный узел, а лицо казалось высеченным из мрамора – идеальным и холодным. Но глаза… глаза были живыми. В них горел странный, глубокий огонь, который одновременно притягивал и пугал.

Он был невероятно начитан, знал мельчайшие исторические детали, о которых не писали в учебниках. Говорил на идеальном чешском, но с едва уловимым, неузнаваемым акцентом. Он смотрел на неё не так, как смотрели другие мужчины. Его взгляд был изучающим, почти болезненно внимательным, словно он читал в её душе старую, полузабытую книгу.

«Вы когда-нибудь чувствовали, Изабель, что жили раньше?» – спросил он как-то вечером, когда они обсуждали эскиз у камина в его отеле (он всегда выбирал номера с каминами, даже в современных отелях).

Она вздрогнула. «Иногда. Глупо, да?»

«Ничего, исходящее из глубин вашей души, не может быть глупым», – произнёс он мягко, и его голос, низкий и бархатный, обволок её, как тёплое покрывало. «Иногда память предков, память крови… или память сердца – она остаётся. Как шрам на невидимом теле души».

Он начал дарить ей странные, старомодные подарки. Не драгоценности, а безделушки: старинное серебряное зеркальце, пергаментную карту созвездий, книгу стихов на старофранцузском. И каждый раз, когда она брала их в руки, её охватывало головокружительное чувство дежавю. Она знала вес этого зеркальца. Она видела эти звёзды с высокой башни. Она слышала эти стихи, нашептываемые на ухо в полутьме.

Алойэс, наблюдая за ней, жил в аду надежды. Каждая её улыбка была и бальзамом, и ядом. Она была ею – той же душой, тем же светом, той же манерой морщить нос, задумываясь. Но она была и другой – современной, свободной, не знающей ужаса ночи. Он жаждал раскрыться, упасть перед ней на колени, рассказать всё. Но страх был сильнее. Страх спугнуть. Страх увидеть в её глазах ужас, отторжение. И главное – страх своего собственного голода. Близость к ней, её живой, пылающий жаром кровь жизненной силой, была для него невыносимым искушением и невыразимой мукой. Он, древний вампир, дрожал от желания не укусить, а просто обнять её, вдохнуть её запах, и боялся, что даже это может навредить.

Однажды он пригласил её в загородный дом – на самом деле одно из его древних владений, тщательно замаскированное под особняк XIX века. Там, в библиотеке, Изабель наткнулась на портрет. Портрет молодой женщины в платье эпохи Возрождения, с её ямочкой на щеке и её глазами. В её руках была роза.

«Кто это?» – спросила Изабель, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание.

Алойэс замер у камина, его спина была напряжена. «Далекая родственница. Элиана», – произнёс он так тихо, что она едва расслышала.

«Она… она похожа на меня».

«Да», – его голос прозвучал хрипло. «Очень».

И в тот момент, глядя на его профиль, освещённый огнём, Изабель вспомнила. Не чётко, не картинкой, а потоком ощущений. Тепло его руки (тогда тёплой) на своей; запах его кожи – не одеколона, а кожи, смешанной с запахом старых книг и ночного ветра; вкус вина и поцелуя; и затем – пронзительный, животный ужас, крик, боль, и всёпоглощающая тьма.

Она вскрикнула и отшатнулась, опрокинув вазу. Алойэс мгновенно был рядом, но не решаясь прикоснуться.

«Что случилось?»

«Я…я не знаю. Мне показалось…» Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них теперь был не просто интерес, а щемящее узнавание, смешанное со страхом. «Я вас знаю. Откуда-то… из давнего кошмара».

Он понял, что игра окончена. Правда, как хищный зверь, вырвалась на свободу. И он больше не мог её удерживать.

Часть третья: Любовь сквозь века и смерть

Он рассказал ей всё. Сидя в том самом кресле, глядя в пустоту камина, он изливал девять столетий отчаяния. О своей жизни, о смерти, о превращении. О любви, вспыхнувшей, как сверхновая, в мрачное время его бессмертия. О предательстве и потере. О веках пустоты. И о том, как он нашёл её снова.

Изабель слушала, ошеломлённая. Разум её кричал, что это безумие, бред, игра больного воображения. Но её сердце… её сердце знало. Каждое его слово отзывалось в ней глухим эхом правды. Эти сны, это тяготение к прошлому, это необъяснимое доверие к нему с первой встречи. Всё складывалось в жуткую, невозможную мозаику.

«Значит, я… она… умерла? Из-за вас?» – выдохнула она.

«Из-за мира, частью которого я был», – поправил он, и в его глазах стояла такая бездонная боль, что ей захотелось обнять его, несмотря на страх. «Я не сберёг тебя. Это была моя величайшая и единственная истинная ошибка за всю эту бесконечную жизнь».

Она сбежала той же ночью. Ей нужно было время, пространство, обыденность. Но обыденность теперь казалась плоской картинкой. Весь мир потерял краски после того, как она заглянула в бездну вечности. Она пыталась вернуться к нормальной жизни, но тщетно. Её преследовали всё более яркие воспоминания: смех Элианы, тихие беседы, обещания, данные под сенью звёзд. И его глаза – тогда полные жизни и любви, а теперь полные той же любви, но изуродованной веками страдания.

Алойэс не преследовал её. Он ждал. Как ждал все эти столетия. Но теперь в ожидании была жестокая надежда.

Изабель вернулась через неделю. Стояла под дождём у дверей его отеля, мокрая, дрожащая, с решимостью в глазах.

«Я помню не только смерть, – сказала она, едва он открыл дверь. – Я помню жизнь. Я помню любовь. Она была настоящей, да?»

«Настоящей, как ничто иное во всех мирах», – ответил он, не смея дышать.

«И она… всё ещё здесь?»

Он медленно, словно боясь спугнуть дикую птицу, протянул руку и коснулся её щеки. Холод его пальцев заставил её вздрогнуть, но она не отстранилась.

«Она никогда не уходила. Она была моим единственным светом в вечной тьме».

Они не стали пытаться повторить прошлое. Они начали писать настоящее. Сложное, опасное, невозможное. Он учился контролировать свою природу рядом с ней так, как никогда не делал прежде. Его голод отступил перед силой иного, более древнего чувства. Она же училась жить с правдой о себе, о нём, о хрупкости своей человеческой жизни в тени его бессмертия.

Однажды ночью, в саду его замка, куда он наконец привёз её, она сорвала розу с того самого куста, что рос там девятьсот лет. Куст, который он сохранял магией, сквозь морозы и бури.

«Я не Элиана, – сказала Изабель, глядя на алый бутон. – Я Изабель. У меня есть своя жизнь, свои воспоминания, свои мечты. Я не хочу быть тенью из твоего прошлого».

«Ты ею и не будешь, – прошептал он, смотря, как лунный свет играет в её волосах. – Ты – моё будущее. Единственное, ради которого я готов снова смотреть на рассвет, даже если он для меня опасен».

И когда она подняла на него глаза, в них уже не было страха. Была любовь. Новая, старая, прошедшая через смерть и время, хрупкая, как лепесток розы, и вечная, как звёзды над их головами. Он обнял её, и в этом объятии не было жажды вампира. Была лишь тоска изгнанника, нашедшего, наконец, свой дом. Душу, которая, спустя девятьсот лет, отозвалась на его зов сквозь тьму веков.