Читать книгу Тень забытой розы. 900 лет он ждал её реинкарнацию - - Страница 6

Первые недели были странным, болезненным карнавалом, где восторг смешивался с отвращением, а любовь – с первобытным ужасом.

Привыкание.

Мир обрёл неестественную чёткость. Изабель могла разглядеть пылинки, пляшущие в луче лунного света за сто шагов, слышать шёпот сов в лесу за милю. Это было ошеломляюще. Она шла по замку, и её новые чувства атаковали её: запах сырости веков, мириады ароматов от воска, пыли, дерева, металла, шерсти ковров – всё разделялось на отдельные, мощные ноты, каждая из которых могла вызвать воспоминание или тошноту. Она слышала, как бьются сердца немногочисленных слуг – людей, нанятых из глухих горных деревень, знавших старые легенды и предпочитавших не задавать вопросов. Этот звук, ровный, живой, ритмичный, сначала завораживал, а потом начинал раздражать, как навязчивый стук.

Собственное тело было чужим. Сила, приходящая от простого движения, была опьяняющей и пугающей. Она случайно согнула ручку массивного дубового кресла, просто оперевшись на неё. Её движения стали слишком быстрыми, слишком плавными. Она пыталась вести себя «как человек» – специально замедляла шаг, делала вид, что дышит, но это требовало невероятной концентрации. И она была холодной. Вечно холодной. Даже когда Алойэс обнимал её, их объятия были объятиями двух мраморных изваяний, согреваемых лишь внутренним пламенем их страсти.

Солнце. Его свет теперь вызывал не боль, а глубокий, инстинктивный дискомфорт, как оглушительный шум для чувствительного слуха. Дневной свет казался плоским, выцветшим, лишённым тайны. Истинная красота открывалась ночью, когда мир тонул в серебристо-чёрных тонах, а звуки обретали глубину. Она поняла его вечную тоску по рассвету – не как по свету, а как по символу потерянной жизни, по контрасту, который делал ночь осознанной.

Голод.

Это было хуже всего. Голод был не в желудке. Он был во всём теле. Он начинался как лёгкий зуд в горле, перерастающий в сухое, жгущее ощущение, будто она неделю шла по раскалённой пустыне. Потом в висках начинал стучать молот, и каждый звук – особенно стук сердца, дыхание, пульсация крови в живых существах – становился невыносимо громким, навязчивым.

Запахи. О, запахи! Запах человека, приехавшего с провизией из деревни, ударял в ноздри, как удар кулака. Не просто запах пота и кожи. А аромат самой жизни – тёплый, сложный, пряный. Он вызывал слюноотделение, которое было мучительно сладким и горьким одновременно. Её клыки сами собой выступали, напрягались дёсны. В глазах мутнело, мир сужался до одного желанного объекта – живой, пульсирующей шеи.

Первая охота была кошмаром. Алойэс взял её с собой в глухой лес, подальше от людей. Они вышли на одинокого путника – бродячего торговца, спавшего у своей повозки. Алойэс показал ей, как подойти бесшумно, как наложить лёгкий гипнотический взгляд, чтобы успокоить жертву, как выбрать место укуса.

– Не забирай всё, – прошептал он, его голос был бархатным, но твёрдым. – Возьми ровно столько, чтобы утолить жажду. И оставь воспоминание о хорошем сне.

Изабель подошла. Дрожала вся. Запах мужчины был одуряющим. Его сонное, загипнотизированное лицо, открытая шея… Она впилась клыками, и первая струя горячей крови хлынула ей в рот. Вкус был… божественным. И ужасающим. Это был не просто напиток. Это был взрыв жизни, энергии, эмоций, памяти самого человека – смутные образы его дома, запах хлеба из детства, усталость от дороги. Она пила, и её охватывало чувство эйфории, всемогущества, пьянящей близости к этому незнакомцу. И тут же – волна чудовищного стыда, отвращения к себе. Она оторвалась, едва не зарыдав, с алыми слезами на глазах. Алойэс поймал её, прижал к себе.

– Тихо, моя любовь. Это наша природа. Наша тьма. Но мы можем управлять ею. Мы не должны становиться монстрами.

Она рыдала, обвившись вокруг него, чувствуя, как новая сила растекается по её жилам, а душа кричит от профанации. Утолённый голод приносил ясность и новую волну горя. Она оплакивала свою человечность, свою простую, смертную жизнь, где запах крови был угрозой, а не вожделением.

Нежность и сладострастие.

Но в этой тьме было и спасение. Их связь после превращения стала абсолютной. Они чувствовали колебания настроения друг друга, как лёгкий ветерок на коже. Голод одного отзывался лёгким позывом у другого. Боль – эхом.

Их ночи теперь длились вечность, и они проводили их, исследуя новые грани своей любви. Страсть, и раньше пламенная, теперь обрела сверхъестественную глубину и выносливость. Они могли часами просто лежать, переплетённые, не двигаясь, общаясь без слов, мыслями и ощущениями. Их холодная кожа, лишённая смертного тепла, обострила другие чувства. Малейшее прикосновение – проведение пальцем по внутренней стороне запястья, губы, едва касающиеся ключицы – вызывало целые симфонии ощущений, резонирующих в их бессмертной сущности.

Они открыли эротизм в скорости. Игра в погоню по бесконечным коридорам и крышам замка, где они были двумя тенями, мелькающими в лунном свете, прежде чем сойтись в стремительном, яростном объятии где-нибудь на краю башни. Сила позволяла им принимать невозможные позы, подолгу замирать в момент наивысшего напряжения, растягивая удовольствие до бесконечности.

Но самой пронзительной была нежность. После приступов голода и самоотвращения Изабель особенно жаждала её. Алойэс, знавший эту боль веков, был бесконечно терпелив. Он мог мыть её алые слезы, смывать следы чужой крови с её губ, не говоря ни слова, просто глядя на неё глазами, полными понимания и разделённой вины. Они купались в ледяном горном озере под звездами, и он расчёсывал её длинные, теперь идеально гладкие и прохладные волосы.

Они читали друг другу вслух в библиотеке – старые любовные поэмы и новые романы, и его низкий голос, звучащий в полной тишине (им больше не нужно было дышать между фразами), был самой сладкой музыкой.

Он учил её танцевать старинные танцы – не так, как смертные, а так, как могли только они: с невесомой грацией, замирая в прыжке, кружась так быстро, что платья превращались в туман. Изабель смеялась своим новым, серебристым смехом, и этот звук был для Алойэса дороже всех сокровищ мира.

Иногда, в самые тихие предрассветные часы, её накрывала волна тоски по простым вещам. По вкусу шоколада. По ощущению солнечного тепла на лице. По возможности просто уснуть. Тогда она плакала кровавыми слезами, а он держал её, качал, как ребенка, и пел старые колыбельные на забытом языке, гладя её по спине.

– Я забрал у тебя мир, – говорил он с невыразимой скорбью.

– Ты дал мне вселенную, – отвечала она, прижимаясь к его груди. – И себя. Это справедливый обмен.

Однажды ночью, после особенно сладострастного и нежного единения, они лежали на мехах перед камином в его покоях. Изабель рисовала пальцами причудливые узоры на его груди.

– Я больше не чувствую себя ни Изабель, ни Элианой, – задумчиво произнесла она. – Я… иная. Та, кто любит тебя. Этого пока достаточно.

– Этого более чем достаточно для моей вечности, – он поймал её руку и прижал к губам. Его янтарные глаза светились в полумраке. – Мы создаём новую легенду, моя любовь. Не о потере. А о том, как любовь может быть настолько сильной, что переживёт даже смерть, перепишет даже проклятие.

И в этой тишине, в этом замке, ставшем им и убежищем, и тюрьмой, и колыбелью их новой жизни, они находили хрупкое равновесие. Между голодом и насыщением, между страстью и нежностью, между памятью о том, кем они были, и реальностью того, кем они стали.

Их обучение продолжалось. Но теперь Изабель училась не только защищаться. Она училась владеть своей новой силой, своим голодом, своими чувствами. Она училась быть вампиршей не такой, как Казимир – хищницей, получающей удовольствие от страха, – а такой, как Алойэс: хранительницей, существом, чья тьма охраняла островки света – свет их любви, свет памяти, свет той человечности, которую они решили носить в себе не как слабость, а как выбор.

А где-то в мире, в тени больших городов, древнее зло почуяло не только знакомый свет, но и рождение новой, равной силы. И поняло, что игра только начинается. Но теперь у Алойэса не было слабого места. Теперь у него был союзник. Его вечная любовь. Его тень и его свет. Его Изабель.