Читать книгу Тень забытой розы. 900 лет он ждал её реинкарнацию - - Страница 4

Сны перестали быть снами. Они стали туннелями, порталами, разрывами в ткани реальности. Изабель ложилась спать в современной кровати под мягким пуховым одеялом, а просыпалась от собственного крика, вцепляясь пальцами в грубый холст простыней, пахнущих дымом и травами. Она не вспоминала – она проваливалась.

Запах. Это было первым и самым коварным. Запах воска и пыли в библиотеке замка вдруг сменялся густым ароматом горящего камина из грушевых поленьев и чего-то сладкого – медового пряника, который пекла старая Марта. Она оборачивалась, ожидая увидеть дородную женщиу в льняном чепце, но перед ней были лишь ряды старинных фолиантов в современной библиотеке Праги. Запах сводил с ума, вызывая тошнотворную, сладкую тоску под ложечкой.

Прикосновения. Она могла мыть посуду, и вдруг её запястье пронзала память – твёрдое, тёплое касание больших мужских рук, застёгивающих пряжку на тонком ремешке её браслета. Рук Алойэса, когда они были живы и полны крови. Она роняла тарелку, и звон разбитого фарфора сливался в её сознании со звоном разбитого кубка на каменном полу зала девятьсот лет назад. Её кожа голодала. Не по ласкам, а по тому конкретному прикосновению. По текстуре его ладоней – не холодных и идеально гладких, как сейчас, а живых, со шрамом от соколиной перчатки на сгибе большого пальца. Она ловила себя на том, что трёт собственное запястье, пока кожа не краснела, пытаясь вызвать хоть эхо того ощущения. Это было физической ломкой.

Звуки. Гул города за окном иногда стихал, и она слышала скрип телеги во дворе, лай собак, крик сокола. Или тихий, ровный голос, читающий ей вслух Овидия на латыни, пока она дремала, положив голову ему на колени. Она включала белый шум, музыку, подкасты – всё, чтобы заглушить это эхо. Но оно пробивалось сквозь любой звуковой барьер, тихое и настойчивое, как стук её собственного сердца.

Самое страшное началось после её возвращения из замка. Теперь, когда дверь в прошлое была приоткрыта сознательным признанием, воспоминания хлынули не обрывками, а полноводной, бурной рекой. Это были не красивые картинки. Это были приступы.

Она могла сидеть на совещании, слышать голос начальника о квотах и сроках, и вдруг её накрывало волной абсолютно иного чувства – всепоглощающей, безрассудной радости от быстрой скачки на лошади по осеннему лесу, ветра в лицо, смеха, вырывающегося из горла, и его фигуры впереди, обернувшейся к ней с улыбкой, в которой читалась такая же дикая свобода. Контраст был настолько мучителен, что слёзы наворачивались на глаза. Коллеги думали, что она переутомилась.

А потом была тоска. Не грусть, не печаль. Тоска – тяжёлая, свинцовая, осязаемая субстанция. Она заполняла лёгкие, вместо воздуха. Она сковывала конечности. Она просыпалась с ней по утрам и ложилась спать с ней же. Это была тоска по дому, которого не существовало. По времени, которое нельзя вернуть. По человеку, который был рядом, но при этом бесконечно далёк, потому что он был другим. Она тосковала по Алойэсу-человеку с его тёплой кожей и бьющимся сердцем. А перед ней был Алойэс-вампир, прекрасный и ужасающий, с любовью в глазах, которую она помнила, и с холодом тела, который её пугал.

Её собственная квартира стала клеткой. Современные вещи – компьютер, смартфон, стиральная машина – казались плоскими, бутафорскими. Её тянуло к камню, дереву, шерсти, к простым, натуральным материалам. Она поймала себя на том, что в Икее, выбирая новую полку, бессознательно искала взглядом дуб, а не ЛДСП.

Пик наступил ночью, через две недели после их разговора в склепе. Она лежала без сна, глядя в потолок, и вдруг её тело вспомнило боль. Не эмоциональную – физическую. Пронзительную, разрывающую боль в груди, ту самую, от когтя Казимира. Она вскрикнула, села на кровати, схватившись за грудную клетку. Сердце бешено колотилось, но боли не было – лишь жуткое, ясное эхо, отпечатанное в мышечной памяти её души. За болью пришло другое воспоминание – последнее. Его лицо, наклонённое над ней, искажённое горем и ужасом. Его руки, держащие её, тёплые от её крови. И его голос, сдавленный, разбитый: «Прости… прости меня, моя любовь…»

В этот момент Изабель поняла, что сходит с ума. Она не просто «вспоминала другую жизнь». Она жила в двух временах одновременно. Настоящее стало блёклой копией, а прошлое – болезненно яркой, навязчивой реальностью. И центром, осью этой реальности, её солнцем и её пыткой был ОН.

Жажда его была не эмоциональной. Она была физиологической, как голод, как жажда. Её тело, её душа, всё её существо кричало о его близости. Не о сексе, даже не о романтике. О присутствии. О том, чтобы видеть его силуэт в дверном проёме. Слышать его шаги по каменному полу. Чувствовать его взгляд на себе, даже холодный. Это была потребность удостовериться, что он есть, что он реальный, что этот кошмар разлуки в сотнях лет наконец-то закончился.

Она больше не могла этого выносить. Разум протестовал, кричал об опасности, о противоестественности всего этого. Но её душа, её древнее, израненное «я» было сильнее. Оно требовало своего.

В три часа ночи она вскочила с кровати, набросила на пижаму первое попавшееся пальто, схватила ключи от машины и выбежала из дома. Она ехала по пустынным дорогам, ведя машину почти автоматически, слезы текли по её щекам ручьями, но она даже не замечала. Её вело незримое тяготение, компас, вшитый в самое нутро.

Когда она снова вышла к подножию тропы, ведущей к замку, начался рассвет. Первые, бледно-розовые полосы на востоке. Для Алойэса это был час наибольшей уязвимости, час, когда он должен был скрываться в самых глубоких покоях. Но она не думала об этом.

Завеса миражей дрогнула перед её отчаянной, слепой решимостью и пропустила. Она бежала по тропе, спотыкаясь о корни, задыхаясь. Когда замок возник перед ней, огромный и чёрный на фоне светлеющего неба, она увидела фигуру на самой высокой башне. Там, где по всем законам ему не следовало быть.

Он стоял, прислонившись к каменной зубчатой стене, лицом к наступающему рассвету. Его фигура была напряжена, будто он стоял под шквальным ветром, хотя воздух был неподвижен. Он смотрел на солнце, которое должно было быть ему врагом.

Изабель, не помня себя, ворвалась в замок, взбежала по бесконечным лестницам, пока не выскочила на открытую площадку башни.

– Ты сошёл с ума! – выкрикнула она, задыхаясь. – Солнце!

Алойэс медленно обернулся. Его лицо было бледнее обычного, кожа почти прозрачной. На ней уже выступали лёгкие, дымчатые ожоги, будто от близкого жара. Но в глазах не было боли. Была та же бесконечная тоска, что пожирала её.

– Оно больше не страшнее, чем твое отсутствие, – сказал он просто.

Эти слова сломали последние преграды в ней. Она бросилась к нему, не думая о том, что он холодный, что он вампир, что рассвет опасен. Она вжалась в него, обвила руками, прижалась лицом к его груди, вдыхая знакомый, древний запах – холодного камня, старого пергамента и той неуловимой ноты, что была только его.

– Забери меня, – прошептала она, голос срываясь от рыданий. – Я не могу… Я не выношу этого. Эти воспоминания… они разрывают меня на части. Я тоскую по тебе так, как будто мы расстались вчера. Моя кожа помнит тебя. Моя душа кричит по тебе. Это больно, Алойэс. Это физически больно.

Он осторожно, словно боясь разбить, обнял её. Его руки дрожали.

– Я знаю, – его губы коснулись её волос. Голос был полон такой же агонии. – Я чувствую это каждый миг, каждую секунду, что ты не со мной. Девятьсот лет этой боли. И сейчас… сейчас она обоюдоострая. Я чувствую и свою, и твою.

– Я не хочу быть Изабель, которая тоскует по Элиане! – выкрикнула она, в отчаянии вцепившись в его рубашку. – Я хочу быть собой. Сейчас. С тобой. Но прошлое не отпускает. Оно тянет меня назад, в ту боль, в тот страх… и в ту любовь, которая была такой сильной, что от неё до сих пор болят шрамы.

– Шрамы затягиваются, – прошептал он. – Но только если их не ковырять снова и снова. Мы оба делаем это. Я – живя в этом замке-гробнице. Ты – пытаясь убежать от того, что является частью тебя.

Он отстранился, взял её лицо в свои ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение жгло её.

– Перестань бежать, Изабель. Прими это. Всю эту боль, всю эту память. Это твоя броня, а не твои цепи. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем была тогда. Потому что теперь ты знаешь цену потери. И теперь у тебя есть я. Не как призрак, а как твой союзник. Твоя тень. Твоя вечность.

Он посмотрел на горизонт, где край солнца уже показался над горами. Дым от его кожи пошёл гуще.

– Мне нужно уйти. Но ты останешься. Здесь. В нашем доме. И мы будем вспоминать не для того, чтобы страдать. А для того, чтобы найти в тех воспоминаниях ключ к тому, как уничтожить Казимира раз и навсегда. Чтобы наша история наконец перестала быть трагедией и стала… легендой, которую мы пишем сами.

Он поцеловал её. В губы. Медленно, глубоко, с вековой страстью и нежностью, в которой смешались отчаяние и надежда. В его поцелуе был вкус древнего вина и горькой полыни, холод ночи и обещание утра. Изабель ответила ему с той же яростью, растворяясь в этом чувстве, позволяя ему сжечь всё – и боль, и страх, и сомнения.

Когда он исчез в тени башни, спасаясь от лучей, ставших уже опасными, она осталась стоять на ветру, встречая рассвет. Слёзы высохли. Внутри всё ещё ныло от тоски, но теперь это была знакомая, почти привычная боль, как боль в старом переломе при смене погоды. Она больше не была пассивной жертвой воспоминаний. Она была их хранителем. И воином.

Спустившись в библиотеку, она не стала листать древние фолианты о вампирах. Она села за стол, взяла блокнот и ручку и начала писать. Выписывать из себя всё, что приходило: обрывки диалогов, описания мест, имена, детали быта. Она создавала карту своего прошлого. Не чтобы утонуть в нём, а чтобы понять его топографию. Узнать врага. И понять, где в той прошлой жизни были их слабости, а где – нерастраченная сила.

Тоска не ушла. Она осталась, тихим, глухим фоном, вечным спутником. Но теперь у этой тоски была цель. И рядом, в тени замка, был тот, кто понимал её без слов. Кто ждал наступления ночи, чтобы снова выйти к ней и вместе продолжить их долгую, тёмную, бесконечно прекрасную дорогу домой. Дорогу друг к другу.