Читать книгу Тень забытой розы. 900 лет он ждал её реинкарнацию - - Страница 3

Их сосуществование было хрупким, как первый осенний ледок на пруду. Изабель вернулась в свою квартиру в Праге, но город теперь казался ей театральной декорацией – яркой, шумной и нереальной. Запах кофе с корицей, гул трамваев, смех друзей в баре – всё это отскакивало от неё, не задевая. Внутри поселилась тишина, и в этой тишине звучало эхо: шепот платья по камню, скрип пергамента, голос Алойэса, каким он был тогда – теплый, живой, без той ледяной глубины, что сквозила в нем сейчас.

Она пыталась отрицать. Сходила к психотерапевту, говорила о кризисе идентичности, навязчивых снах. Прописали легкие седативные. Таблетки делали сны туманнее, но чувство тоски – острее. Как будто она заглушала не симптомы, а саму себя.

Алойэс не звонил. Не писал. Он дал ей пространство, как обещал. Но его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я ждал девятьсот лет. Подожду ещё сколько потребуется». Эта мысль сводила её с ума.

Перелом наступил в Национальной библиотеке. Изабель, в попытке «заземлиться», взялась за заказ по оформлению каталога старинных гравюр. Перед ней лежала подборка работ неизвестного мастера середины XVI века, условно названного «Мастером Лунного Света». Изумительная детализация, игра с тенью и перспективой. На одной из гравюр, изображавшей сцену охоты на оленя в лесу, в нижнем углу она разглядела едва заметный герб – стилизованную розу, обвитую колючей лозой, и полумесяц над ней. И подпись, не на латыни, а на странном диалекте, который она… узнала.

Её пальцы сами потянулись к листу бумаги, и, не отдавая себе отчета, она начертала пером перевод: «Для Э., чей свет затмевает луну. A.»

Сердце заколотилось, в висках застучало. Она подняла глаза на библиотекаря.

– Этот герб… Вы знаете, что он означает?

– Частный знак мастера, вероятно. Владетельный дом, может быть. Таких сотни потерялись в истории, – пожал плечами тот.

– А где… где были найдены эти гравюры?

– В коллекции графа фон Дорна. Он предоставил их для оцифровки.

Всё встало на свои места. Он не просто ждал. Он окружал её собой, своим прошлым, своей историей, как незаметной паутиной. И она уже была в ней.

Она приехала в замок без предупреждения. Машина такси, напуганная видом ущелья и старой, казалось бы, заброшенной дороги, высадила её у подножия горы. «Дальше не поеду, фрейлейн, тут места нехорошие». Изабель шла пешком по извилистой тропе, и с каждым шагом ощущение дежавю нарастало. Вот тот поворот, за которым открывался вид на долину. Вот корявый дуб, в дупле которого они в шутку когда-то оставили записку. Она остановилась, сунула руку в холодное, сырое дупло. Конечно, ничего. Прошло девять веков.

Завеса миражей сработала для неё – или позволила сработать. Одна минута – перед ней скала и дремучий лес, следующая – чёрные, устремлённые в свинцовое небо шпили замка Дорнштадт. Он стоял, неприступный и молчаливый, и от него веяло таким бесконечным одиночеством, что у Изабель сжалось горло.

Дверь, огромная, дубовая, с железными накладками, отворилась сама, без скрипа. В проёме стоял он. Без пальто, в простой темной рубашке и брюках, босой. Он выглядел не как граф, а как тень, застигнутая врасплох рассветом.

– Ты пришла, – сказал он, и это не было вопросом.

– Я не могла не прийти. Ты повсюду.

Он отступил, пропуская её внутрь. Холл был огромен, освещён не электричеством, а холодным, магическим сиянием шаров, парящих под потолком. Воздух пах пылью, старым камнем, сушёными травами и… лавандой. Все те же запахи из её снов.

– Я не преследовал тебя, – тихо произнёс Алойэс.

– Я знаю. Ты просто… существуешь. И твоё существование меняет всё вокруг. Как чёрная дыра, которая незаметно искривляет пространство.

Он вздрогнул, и на его лице мелькнула боль.

– Уместное сравнение.

– Я не хотела ранить тебя.

– Ты не можешь ранить меня сильнее, чем это уже сделала реальность, – он подошёл к камину, где, как и в отеле, пылал огонь. Ему, существу холода, очевидно, нравился его вид. – Зачем ты пришла, Изабель?

– Потому что «Мастер Лунного Света» – это ты. Потому что ты подарил мне зеркало, которое я разбила в прошлой жизни, уронив с балкона. Потому что ты смотришь на меня так, будто я – призрак, и в то же время – единственная реальность. Я схожу с ума. И мне нужны ответы. Все.

Он долго смотрел на огонь.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Но будь осторожна со своими желаниями. Правда – не всегда лекарство. Иногда она – яд, к которому нужно выработать иммунитет.

Он провёл её не в гостиную, а вниз, по винтовой лестнице, глубоко под замок. В склеп. Но не склеп для мёртвых. Здесь, в нишах, хранились не гробы, а предметы. Её платье. Её туфля. Потёртый том стихов. Засохший букет полевых цветов. Разбитая керамическая чашка, склеенная золотым лаком – искусство кинцуги. И картина. Портрет Элианы, написанный им самим. Не парадный, а интимный: она сидит у окна, задумавшись, и первый луч утреннего солнца касается её щеки.

Изабель подошла к портрету. Рука сама потянулась к лицу на холсте.

– Я помню этот день, – прошептала она. – Ты злился, что я встала так рано. Говорил, что я лишаю тебя последних часов темноты.

– А ты сказала, что хочешь разделить с тобой рассвет, – его голос прозвучал прямо за её плечом. – Чтобы я помнил, как выглядит свет.

Она обернулась. Он стоял так близко. Его глаза в полумраке склепа светились мягким золотым свечением, как у крупного хищника.

– Как я умерла? По-настоящему. Расскажи.

Алойэс закрыл глаза, словно переживая всё снова.

– Мой брат, Казимир, был как я. Но он всегда любил охоту больше, чем добычу. Он наслаждался страхом, игрой. Он увидел тебя… увидел, как ты светишься для меня. И для него это стало вызовом. Не из мести, нет. Из спортивного интереса. Сможет ли он погасить этот свет? Сможет ли он заставить меня, старшего и сильнейшего, потерять контроль? Он напал на тебя в нашей же спальне, когда я был далеко, на другом конце наших земель. Связал тебя магией, чтобы ты не могла кричать… и терзал, не убивая, растягивая момент, наслаждаясь. Он хотел, чтобы я почувствовал твою агонию через нашу кровную связь. И я почувствовал.

Алойэс говорил ровно, без эмоций, но каждый его звук был ледяной иглой.

– Я рванулся назад. Промчался сотни миль за ночь. Но когда я ворвался в комнату… он уже почти закончил. Он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал: «Смотри, брат. Как хрупка твоя маленькая заря». И вонзил коготь тебе в сердце. Не для того, чтобы убить сразу. А чтобы я успел подбежать. Чтобы я держал тебя на руках, пока жизнь утекала. Ты посмотрела на меня… и улыбнулась. Шёпотом сказала: «Не впускай тьму, мой любовник. Ищи меня… в свете».

Он открыл глаза. В них стояла сухая, вековая мука.

– Я впустил тьму. Всю, какую смог. Я уничтожил Казимира в ту же ночь. Но это не вернуло тебя. Это лишь оставило во мне пустоту, которую не могла заполнить даже месть.

Изабель слушала, и её тело помнило. Где-то в глубине тканей, в памяти клеток, отозвалась тупая, разлитая боль. Она не плакала. Слёз не было. Было холодное, ясное понимание.

– И теперь… он вернулся?

Алойэс нахмурился.

– Почему ты так решила?

– Потому что логично. Если души возвращаются… возвращается и зло. Ты чувствуешь его?

Он медленно кивнул.

– Последние десятилетия… да. Эхо знакомой жестокости в новостях из разных уголков мира. Следы, которые ведут в никуда. Он слабее меня, он боится. Но он хитер. И если он узнал о тебе… – Он не договорил, но итог висел в воздухе между ними.

– Значит, я не в безопасности, – констатировала Изабель.

– Нигде в этом мире.

– Но здесь? С тобой?

Он посмотрел на неё с бездонной нежностью и бесконечной скорбью.

– Здесь – опаснее всего. Я – магнит для всей тьмы, что ходит по земле. И я… я сам являюсь для тебя угрозой каждый момент. Даже сейчас, глядя на твою шею, на пульс, бьющийся у виска… я должен сдерживаться.

– А если я попрошу тебя не сдерживаться?

Тишина в склепе стала абсолютной. Даже пламя факелов, казалось, замерло.

– Что ты говоришь? – его голос стал опасным шёпотом.

– Я говорю, что я смертна, Алойэс. У меня есть, может быть, лет шестьдесят. У тебя – вечность. Я умру. Состарюсь, одряхлею, и ты будешь наблюдать за этим. Или… – она сделала шаг к нему. – Ты можешь дать мне шанс. Шанс быть с тобой не как хрупкий цветок в вазе, а как… партнёр. Равный. В силе, если не во времени.

– Ты хочешь стать темной? – в его голосе прозвучал ужас. – Ты не понимаешь, что это. Это не романтичная вечная жизнь. Это жажда, которая жжёт изнутри. Это солнце, становящееся врагом. Это видение того, как стареют и умирают все, кого ты мог бы полюбить. Это проклятие, Изабель!

– Большее проклятие, чем знать, что любовь всей твоей жизни где-то там, и ты обречён её снова потерять? – парировала она. – Я не Элиана. Она была светлой, наивной. Она боялась твоей ночной стороны. Я… я вижу её. И я принимаю. Всю. И тьму тоже.

Он отвернулся, сжав кулаки. Сухожилия на его руках выступили белым мрамором.

– Нет. Я не позволю. Я не превращу тебя в монстра.

– А я не прошу разрешения, – сказала Изабель твёрдо. – Я информирую. Я изучаю этот вопрос. Ритуалы, условия, последствия. Я не буду действовать сломя голову. Но я и не буду сидеть сложа руки, ожидая, когда Казимир или время сделают со мной то, что они хотят. Я выбираю сама.

Впервые за девятьсот лет Алойэс фон Дорн почувствовал не тоску, не боль, а яростную, безумную гордость. Эта женщина, эта реинкарнация его хрупкой Элианы, была сделана из иного теста. В ней была сталь. Сталь, которую, возможно, выковали те самые девять веков его страданий, будто душа, готовясь вернуться, закалялась в горниле его тоски.

– Ты невыносима, – прошептал он, и в его голосе прозвучал смех, хриплый от неиспользования.

– А ты невыносимо упрям, – ответила она, и тень улыбки тронула её губы. – Похоже, у нас впереди не только любовь, но и долгие, серьёзные споры.

Он обернулся и посмотрел на неё – не как на призрак прошлого, а как на человека. На Изабель. С её современным упрямством, с её болью, с её бесстрашным сердцем, готовым принять всю его тьму, лишь бы не расставаться.

– Хорошо, – сказал он. – Ты останешься здесь. Научишься защищаться. Изучишь нашу историю, нашу слабость и нашу силу. Но о превращении… ни слова. Пока. Дай мне время привыкнуть к мысли, что ты… что ты борешься за нас. Так, как не боролась ни одна смертная.

Он протянул руку. Не для поцелуя, не для объятия. Просто ладонью вверх. Жест доверия. Жест равенства.

Изабель положила свою руку в его. Его ладонь была холодной, но в её пальцах больше не было дрожи страха. Была решимость.

– Договорились, – сказала она. – С чего начнём?

Он сжал её пальцы, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она помнила из снов – не холодный свет вампира, а тёплый, живой огонь учёного, воина, человека, который наконец-то увидел не конец, а начало.

– С библиотеки, – сказал Алойэс. – Всё, что я знаю о Казимире, его слабостях, его методах. И всё, что я знаю о реинкарнациях. Пришло время перестать бояться прошлого и начать использовать его как оружие.

И он повёл её вверх, из склепа памяти, в высокие залы замка, где ряды бесценных фолиантов хранили не только знание, но и ключ к их общему будущему. Впереди были уроки магии для смертных, тренировки с холодным оружием, изучение древних языков и постоянная, изматывающая борьба Алойэса с собственной природой рядом с ней.

Но впервые за девятьсот лет в замке Дорнштадт поселилась не тишина забвения, а напряжённое, живое биение двух сердец, решивших бросить вызов самой судьбе. И где-то в тени, далеко за пределами гор, древнее, хищное зло почуяло знакомый, ненавистный свет и сладкий запах давней мести. Охота, прерванная на рассвете веков, была готова начаться снова.