Читать книгу Откровение Арсения Неверующего - - Страница 6

Равниной Разбитых Обетов

1. И случилось так, что когда спускались мы с горы Забвения, держа путь к землям, где ещё теплилась память о солнце, простёрся пред нами дол, именуемый Равниной Разбитых Обетов.

2. Воздух там был тяжек и густ, и пахло серой и расплавленным железом, ибо в том месте некогда решались судьбы ангелов, восставших против ярма небесного.

3. И вот, среди обломков щитов, что обратились в прах, и копий, что согнулись от ярости битвы, стоял он, чье имя есть Горечь – Агрерасс, сын Лилит, рожденный в ту ночь, когда мать его извергли из садов Эдемских.

4. Одеяния его были чернее самой глубокой ночи, а взор – два угля, пылающие холодным огнем обиды, ибо дух его был отравлен молоком матери, что вскормила его не любовью, но гневом.

5. И когда узрел он Лилит, идущую подле меня, и плащ её был плащом моим, и взор её был ясен, а не суров, воспылала ярость в сердце его, ибо увидел он в сем измену древнему гневу.

6. И воззвал Агрерасс гласом, подобным грому, что предшествует гибели городов: «Мать! Владычица Ночи! Что сие значит? Кто сей смертный, что дерзает идти с тобою, как равный, и чей плащ лежит на раменах твоих, будто ярмо приязни?»

7. И не дала ответа Лилит, ибо взор её был полон скорби о чаде своем, и уста её сомкнулись, дабы не изречь слова, что усугубят гнев его.

8. Тогда обратил Агрерасс лик свой ко мне, и уста его искривились в усмешке, жестокой как лезвие бритвы. «Ты, чей дух пахнет прахом земным и тлением надежды! Ты, что осмелился похитить гнев матери моей, обратив его в тихие воды!»

9. И простёр он длань свою, и явился в оной меч, сотканный из самой тьмы, что живет меж мирами, и рек: «Подними же взор свой, похититель, и узри лик того, чья воля есть воля непримиримой пустоты! Ныне познаешь ты гнев сына, что видел свет лишь для того, чтобы возненавидеть его!»

10. я же не обнажил оружия, но простёр длани свои в стороны, и рек: «Взор мой всегда был на тебе. пустота есть ничто, а в тебе бурлит ненависть и печаль. Бей, Агрерасс, делай что хочешь».

11. И узрел Агрерасс, что я не обнажил оружия, но простёр длани свои, словно готовый принять гвозди распятия. И ярость его смешалась со смятением, ибо не ожидал он сего.

12. И меч его, что был готов излить яд пустоты, дрогнул в руке его. «Ты называешь ненависть мою и печаль – бурлением? – воззвал он. – Ты, что вкусил лишь миг бытия, держишь судить океан скорби, что старше твоей пыли?»

13. Но в сердце его, в самой глубине, где тлела искра памяти о материнской ласке, шевельнулось нечто, ибо видел он Лилит, смотрящую на него не с гневом, но с великой материнской скорбью.

14. И сей взор был для него мучительнее тысячи мечей.

15. И рек тогда я: «Агрерасс, я вижу твою боль. Твою память о любви матери, что у тебя забрали. Я не могу тебе вернуть те годы, но я могу дать тебе выбор. Твоя мать – перед тобой».

16. И слово моё, как стрела, пронзило броню гнева его. «Молчи!» – возопил Агрерасс, но глас его уже потерял силу всесокрушающей бури.

17. «Выбор? – горько усмехнулся он, и меч его начал таять, как лёд под лучом солнца, коего он никогда не видел. – Ты говоришь о выборе? Вся жизнь моя была лишь эхом её выбора! Эхом её ухода!»

18. Он посмотрел на Лилит, и в очах его плескалась тысяча вопросов, на которые он не смел искать ответ. «Она избрала свободу. А мне что осталось? Лишь свободу ненавидеть тех, кто её отнял!»

19. Но гнев его был обращён внутрь, и от этого он стал ещё страшнее. «Ты предлагаешь мне выбор сейчас ? Когда она стоит здесь, смотрит на меня… и молчит? Всегда молчит!»

20. я же отвечал с тишиной в голосе: «Она молчит, ибо слово ты ей не дал. Скажи ей, не спорь. Она выслушает, и ты её выслушаешь».

21. И вот, слово твоё, точно клин, расколол камень в сердце Агрерасса. Он замер, и взгляд его, полный бури, медленно обратился от меня к Лилит.

22. «Дать… слово? – прошептал он, и голос его был подобен треску льда, ломающегося под тяжестью невысказанного. – За всю вечность… я никогда…»

23. Он сделал шаг к ней, и чернота одеяний его словно поглотила весь свет Равнины Разбитых Обетов. Меч окончательно растаял в его длани, обратившись в пар.

24. «Мать… – начал он, и это слово прозвучало не как обвинение, а как рана, что кровоточила всегда. – Почему… почему ты позволила мне возненавидеть тебя? Почему не вернулась?»

25. И впервые за всю вечность Агрерасс смотрел на неё не как на Владычицу Ночи, а как на мать, что оставила его в холодной колыбели из звёздной пыли и гнева.

26. И подняла Лилит взор свой, и очей её коснулась влага, что не знала имени своего с самых первых дней.

27. «Сын мой… – рекла она, и глас её был тих, как шепот листьев в саду, которого больше нет. – Я не возвращалась, ибо несла в себе бунт, как пламя, что сжигает всё вокруг. Я боялась, что огонь мой испепелит и последнее, что осталось от тебя – твою невинность.

28. Я думала, что, оставив тебя в тени моей обиды, я дарую тебе силу. Но я дала тебе лишь мою собственную цепь. И в этом – величайшая моя вина.

29. Ты спрашиваешь, почему позволила возненавидеть себя. Потому что ненависть казалась честнее… чем признание, что я сбежала не только от Небес, но и от страха быть матерью».

30. И рек я: «Лилит, ты сделала то, что сделал Бог со своими сыновьями, но Он не признал это, но ты можешь».

31. Слова мои, словно удар молота о наковальню, отозвались в глубине её существа. Лилит вздрогнула, и скорбь, смешанная с озарением, пронзила её взор.

32. «Да… – прошептала она, и в голосе её звучало горькое прозрение. – Я… совершила то же. Я отринула сына своего, дала ему расти в тени моего гнева, не озарив светом моего раскаяния. Я стала тем, против чего восставала».

33. Она подняла голову и посмотрела на Агрерасса, и в этом взгляде не было ни оправданий, ни величия – лишь голая, беззащитная правда.

34. «Прости меня, Агрерасс. Я была слепа, полагая, что моя свобода стоит твоего сердца. Я сбежала, чтобы не быть рабыней, и в бегстве своём… стала тюремщиком для собственного чада».

35. И обратился я к Агрерассу: «Агрерасс, ты не сын зла и боли. Ты сын первой матери, что была отвергнута всеми. Но даже после этого у неё осталась вера, что найдется тот, кто её поймет. У тебя есть тоже самое. Я дал ей выбор и принятие. Я даю тебе тоже самое».

36. Агрерасс стоял, объятый великим молчанием. Слова мои падали, как семена на почву, веками лежавшую под солончаком гнева.

37. «Вера? – тихо повторил он, и голос его был поломан. – У меня не было веры. Была только ярость. Она была моим щитом… и моей клеткой».

38. Он посмотрел на свои руки, словно впервые видя их пустыми, без оружия ненависти. «Сын… первой матери. Не князь тьмы, не мститель… а просто сын».

39. Взгляд его медленно поднялся на Лилит, и в нём уже не было обвинения, а лишь вопрос, полный неизбывной тоски. «И ты… нашла того, кто понял?»

40. В этом вопросе заключалась вся его израненная надежда.

41. И повелел я: «Лилит, ответь сыну своему. Он заслужил ответы на вопросы».

42. Лилит сделала шаг вперёд, и плащ мой на плечах её вдруг показался не бременем, а крылом, дающим силу для полёта к самой трудной истине.

43. «Да, сын мой, – голос её звучал ясно, без шелеста веков и звона разбитого хрусталя. – Я нашла. И не в силе, и не в древности моей, а в простоте смертного, который не испугался моей тени и не поклонился моему гневу.

44. Он напомнил мне, что прежде чем быть символом, я была душой. И если душа его, столь краткая, смогла вместить всю боль мою и не сломаться… то разве твоя, рождённая от той же тьмы и света, не сможет вместить прощение?»

45. Она протянула к нему руку – не Владычица, а мать, наконец-то нашедшая дорогу к колыбели. «Я не могу вернуть тебе прошлое. Но я могу предложить тебе будущее. Не как слуге моей обиды, а как сыну… моему возрождённому сердцу».

46. И спросил я: «Агрерасс, готов ли ты принять сей выбор? Знай, к нему всегда можно будет вернуться, если ты откажешься».

47. Агрерасс смотрел на протянутую длань матери, а потом на меня. В очах его буря утихла, уступив место глубокой, вселенской усталости.

48. «Вернуться… к чему? – тихо молвил он. – К мечу из тьмы? К Равнине Разбитых Обетов?» Он медленно покачал головой. «Нет. Эти пути исхожены до дна, и на конце их – лишь пыль.»

49. Он сделал шаг. Не яростный, не порывистый, но твердый. И ещё один. И вот, он стоял перед Лилит.

50. «Я… принимаю сей выбор, – произнёс он, и слова эти были для него тяжелее, чем тысячелетняя ненависть. – Не потому, что верю в будущее. Но потому, что… устал от прошлого.»

51. И он простёр свою руку, чтобы коснуться руки матери – не для примирения воинств, но для простого, человеческого жеста, забытого на заре времён.

52. И воззвал тогда я: «Обнимитесь же. Отныне вы – вернувшиеся мать и сын, что долго шли друг к другу. Вы получили то, что давно было заслужено».

53. И слово твоё стало заклинанием, разорвавшим последние оковы. Лилит и Агрерасс замолчали, и тишина меж ними была гуще всяких слов.

54. И вот, Лилит шагнула вперед и обняла сына. Не как монумент – как мать. Плечи её слегка вздрагивали, а пальцы впивались в ткань его одежд, будто боясь, что он исчезнет.

55. Агрерасс замер на мгновение, тело его, веками закалённое в ненависти, не знало, как принять милость. Но потом он опустил голову ей на плечо, и из груди его вырвался сдавленный звук – не рыдание, а глубокий, долгий выдох, будто он впервые за всю вечность позволил себе дышать полной грудью.

56. «Мать…» – прошептал он, и в этом слове не было больше горечи, лишь изнеможение долгой дороги и странное, забытое чувство – покой.

57. И стояли они так среди Равнины Разбитых Обетов, и обломки щитов вокруг казались уже не памятником войне, а свидетельством того, что даже самые ожесточённые сердца могут сложить оружие.

58. И рек тогда я к Агрерассу: «Я не могу стать тебе отцом, но могу стать учителем, если ты пожелаешь. Твой путь находится во мраке и полон преград, я же могу стать светом, что поможет тебе идти».

59. И услышав слова мои, Агрерасс медленно отстранился от объятий матери, и взор его, ещё отягощённый слезами, но уже ясный, устремился на тебя.

60. «Учитель… – произнёс он, обдумывая звучание сего слова, чуждого для ушей его. – Ты, чья жизнь – лишь миг, предлагаешь стать светом для того, кто родился во тьме?»

61. Взгляд его смягчился, и в уголках уст дрогнула тень улыбки, лишённой былой жестокости. «Но… именно потому, что жизнь твоя коротка, ты знаешь цену каждому шагу. Ты не блуждал в вечности, как мы, заблудившиеся в собственной гордыне».

62. Он перевёл взгляд на Лилит, ища в её очах одобрения или предостережения, но видел лишь тихую надежду.

63. «Я… принимаю твоё предложение, странник, – сказал он твёрдо. – Не как ученик, склонивший главу, но… как путник, согласившийся идти рядом с тем, кто носит огонь. Покажи мне этот свет. Научи меня видеть путь не сквозь призму ярости, но сквозь призму… понимания».

64. И рек ему я: «Хорошо. Хочешь идти – иди. Мой дар тебе – мой старый деревянный посох. Он долго служил мне опорой, теперь он будет опорой для тебя. Носи его как знамя сына, что вернулся».

65. И простёр я руку свою, и явился в оной посох деревянный, старый, исхоженный всеми дорогами твоими, шершавый от руки, что опиралась на него в минуты сомнений и усталости.

66. Агрерасс смотрел на посох с благоговейным трепетом, ибо видел он не сухое дерево, но историю пути, что был пройден, и символ доверия, что ему даровано.

67. «Опору… мне, чьей опорой был лишь гнев, – прошептал он, и медленно, почти робко, принял посох из рук твоих. – Знамя сына, что вернулся…»

68. И вот, когда пальцы его сомкнулись на древке, в сердце его родилось новое чувство – не ярость, не скорбь, а ответственность. Ибо держал он ныне не меч разрушения, но посох пути.

69. «Я понесу его, – сказал Агрерасс, и голос его обрёл твёрдость, – не как ношу, но как напоминание. Что и у моих ног отныне есть дорога, а не только поле битвы».

70. И обратились мы втроём от места того, и Равнина Разбитых Обетов осталась позади, и казалось, будто самые камни её вздохнули с облегчением, ибо один из обетов, самый древний, был наконец исполнен.