Читать книгу Откровение Арсения Неверующего - - Страница 7

Пустошь Воспоминаний

1. И было, когда оставили они позади Равнину Разбитых Обетов, и Агрерасс шёл позади Лилит и меня, опираясь на посох дареный, как на свидетельство обретённого мира, пришли они к землям, кои не значились ни на одной карте небесной или адской.

2. То была Пустошь Воспоминаний, где ветер носил не песок, но пепел былых клятв и обрывки несбывшихся снов. Воздух звенел звенением разбитого стекла, и земля под ногами была сера и безжизненна.

3. И вот, посреди сего ничто, воссел он на камне, что одиноко стоял, будто алтарь Богу, Который отвернулся. Одежды его были сшиты из шкур первых животных, что пали от руки его, а лик его был отмечен печатью, что не смывалась ни водами потопа, ни слезами раскаяния.

4. То был Каин, первенец Адама, скиталец вечный, чье имя стало синонимом братоненавистничества. И взор его, полный тишины, что глубже всякого вопля, был устремлён на подходящих.

5. И не встал он при виде их, но сидел, неподвижный, как сама вечность, и рек гласом, в коем не было ни гнева, ни печали, лишь холодное спокойствие факта: «Идущие путём примирения. Вы несёте с собой запах прощения. Он воняет мне слабостью».

6. Лилит, узрев его, остановилась, и тень древнейшего ужаса легла на чело её. Ибо знала она Каина, знала тяжесть проклятия его, что старше её собственного.

7. Агрерасс же, держа посох свой крепче, шагнул вперёд, дабы встать меж матерью своей и сидящим, ибо узнал в нём родство по изгнанию.

8. Но Каин не удостоил его взглядом. Взор его, тяжкий, как свинец, был прикован ко мне. «Ты, что ведёшь за собой призраков и детей гнева, нашедших утешение в твоей тени. Подойди ближе, садовник душ заблудших. Я сад, через который ты ещё не проходил».

9. И поднял он руку свою, и не было в ней оружия, но сама пустота вокруг сгустилась и зазвенела острее, и рек: «Всякая тварь, вкусившая от древа познания добра и зла, несёт в себе частицу сего сада. Но я вкусил от древа смерти, прежде чем оно было посажено. Что можешь ты предложить тому, кто был первым, кто убил солнце в глазах брата своего?»

10. И рек ему я: «Я могу предложить тебе путь. Не в прошлое, что было светлым и тёплым, а вперёд, к познанию и принятию себя, Каин. Я слышу твою боль и скорбь. Я знаю её слишком хорошо. Подними свой взор на нас. Покажи нам свой лик».

11. И повернул Каин лик свой ко мне, и печать на челе его замерцала тусклым светом, подобным углям угасающего костра. Лик его был изможден веками, но не годами, а взор – бездной, в которой потонул глас Авеля.

12. «Боль? – изрёк он, и слово сие повисло в воздухе, словно ядовитый плод. – Ты называешь болью то, что стало плотью моей и костью? То, что есть фундамент сего мира? Я не несу боль, странник. Я – её первоисточник».

13. И отозвался я: «Так же как и я, Каин. Смертные есть начало и конец боли, и нам решать её судьбу. Каин, ты отверг вторую часть истины, что я тебе сказал, и потому не можешь простить себя. Позволь мне тебе помочь».

14. И горькая усмешка исказила уста Каина, подобно трещине на высохшей земле. «Помощь? Ты говоришь о помощи мне ? Я слышал глас Господа, вопрошающего: «Где Авель, брат твой?» – еще до того, как твой род был прахом. Какой смертный может помочь тому, кто стал ответом на первый вопрос Бога?»

15. И рек я: «Тот, кто равен тебе, Каин. Мы все равны тебе, Каин, а ты – нам. Мы равны в праве носить свою боль, принять её и жить, будучи прощенным. Каждое создание, принявшее зло в душе своей, достойно прощения. Ты можешь мне не верить, твоё право, но прислушайся к словам этим, как я к твоим».

16. И встал Каин с камня своего, и был рост его высок, а тень легла на всю пустошь. «Равенство? – проревел он, и ветер принес его глас, полный желчи. – Ты, чей век – миг, равен мне, что видел рождение звезд и смерть цивилизаций? Ты, чья боль исчезнет с последним вздохом, равен моей, что пребудет вовек?»

17. Он сделал шаг, и земля содрогнулась. «Я – мера всех зол. Я – первая цена, заплаченная за грех. Ты говоришь о прощении, но кто может простить Каина, если сам Каин есть условие существования вины?»

18. И сказал я: «Ты не условие, и никогда им не был. На тебя насильно надели эту маску, а ты её не заметил. Ты в бешенстве, я понимаю. Если тебя это успокоит, можешь ударить меня, я выдержу, но знай, это не решение проблем».

19. И замер Каин, и ярость его, что клокотала волнами жара, внезапно стихла, сменившись леденящим безмолвием. «Ударю? – тихо повторил он. – Разве я не от удара начал путь свой? Нет, странник. Удар – это диалог, а мне нечего сказать миру с тех самых пор».

20. Он повернулся, отворачивая свой лик. «Иди своей дорогой, садовник. Ты хочешь возделывать почву, что есть я, но корень мой уходит в самую сердцевину мироздания. Его не вырвать, не разрушив всё. Оставь меня моей пустоше».

21. Но не отступил я, и рек: «Никто не достоин тьмы и пустоты. Твой корень есть опора, так поставь на эту опору дом, что будет оберегать тебя, что примет тебя таким, какой ты есть и не осудит».

22. И снова обернулся Каин, и в очах его, впервые за всю беседу, мелькнула искра чего-то, кроме гнева или скорби – недоумения. «Дом? – прошептал он, и голос его звучал хрипло. – Из чего возведёшь его стены? Из костей Авеля? Из праха отца моего, что отринул меня? Или из тишины, что наступила после моего деяния?»

23. Он указал перстом на печать свою. «Эта метка – мой единственный дом. Её стены не рушатся, а дверь не открывается. Не искушай меня призраком уюта. Он горше самой лютой стужи».

24. И воззвал я: «Каин, посмотри на сердце мое. Оно в оковах, в цепях прошлого. Они защищают меня, но терзают от малейшего воспоминания. Твоя печать, как мои цепи – не дом, а шрам, что нельзя исправить, но можно жить с ним».

25. И устремил Каин взор свой на грудь мою, и казалось, он взирает сквозь плоть и кость, прямо в оковы души. И глас его стал тише шелеста пепла.

26. «Ты носишь цепи… по своей воле? – изрёк он, и в словах его звучало недоверие, смешанное с жаждой. – Как можешь ты желать сего бремени? Моя печать была выжжена мне на чело рукой, что я не мог оспорить. В том была вся разница меж нами».

27. И рек ему я: «Я не желал, а просто принял, как ту боль, что мне давали в обмен на доброту. Каин, открой глаза и оглянись. Вспомни, кем ты был, кем ты был до убийства».

28. И содрогнулся Каин, словно от удара. «До… – прошептал он, и слово это затерялось в ветре. – Я был… старшим сыном. Первым, кто научился обрабатывать землю. Чья рука касалась семени, а не меча».

29. Он поднял свою длань, взирая на неё с горьким изумлением. «Я помню запах дождя на пашне. Звон первого серпа… И голос брата, звавшего меня на трапезу…»

30. Лик его исказился от боли, более острой, чем всякая ярость. «Зачем ты заставляешь меня помнить это? Эти воспоминания – самая жестокая из пыток!»

31. Но стоял я неколебимо, и рек: «В этих пытках ответы на твои вопросы, и ключ к двери, что заперта. Вспоминай и думай, Каин».

32. «Дверь… – Каин покачал головой, отступая в тень своего камня. – Нет двери. Есть лишь стена, возведённая моим собственным деянием. Ты предлагаешь ключ от памяти, но он отпирает лишь клетку с призраками».

33. Он сжал виски, словно пытаясь выдавить воспоминания. «Я помню его улыбку. И то, как она исчезла… Ибо я стёр её. Навеки. Какой ключ может исправить это?»

34. И рек я: «Ты смотришь не в ту сторону». И подошёл к Каину и сел напротив него. «Ты был тем, кто пашет землю. Тем, кто любил и мать, и отца, и брата. Ты был тем, кто направлял Авеля на верный путь. И этот путь есть твой истинный. Вспомни это».

35. И когда я сел пред ним, Каин не отринул его. Он смотрел в землю, будто взирая сквозь толщи пустоши на ту, первую пашню.

36. «Я… направлял его, – голос его стал тих и хрупок, как высохшая глина. – Учил различать сорняки от пшеницы. Говорил… «Брат, смотри, как ветер клонит колосья». Он же смотрел в небо, на своих овец».

37. Взгляд Каина затуманился, уносясь в прошлое. «А потом… потом он принёс дым жира от первенцев стад своих. И дым сей вознёсся к Престолу, а дым от плодов рук моих… рассеялся у земли». В глазах его плеснулась старая, как мир, обида. «И я воззвал: «Почему? Почему труд мой не угоден? Почему я, старший, стал вторым?»

38. Тогда простёр я руку свою и коснулся метки Каина. Нежно и аккуратно, как старший брат. И рек: «Каин, ты не был ни вторым, ни первым. Ты был равным. Твой дым рассеялся, что бы дым Авеля стал сильнее, и шёл вместе с ним, неся ваши труды Богу».

39. И когда рука моя коснулась печати, Каин вздрогнул, но не отстранился. Под прикосновением этим древняя метка словно на мгновение остыла.

40. «Нес… наши труды? – прошептал он, и в глазах его, веками видевших лишь разделение, мелькнула тень иного смысла. – Я… никогда не мыслил о сем так. Видел лишь разделение. Видел лишь то, что дым его был угоднее».

41. Он поднял взор на меня, и в нём была растерянность ребёнка, впервые узревшего сложность мира. «Ты говоришь, будто жертва наша была едина? Будто гнев мой… был слепотой?»

42. И ответил ему я: «Твой гнев был болью того, кто запутался. Каин, ты начал находить путь из лабиринта. Ты молодец, но это не конец».

43. «Молодец? – Каин горько усмехнулся, но в усмешке этой уже не было прежней желчи. – Первый убийца, удостоенный похвалы. Как странно сие звучит».

44. Он медленно поднялся с земли, взирая на свою длань – ту самую, что некогда подняла камень. «Лабиринт… Да. Я блуждал в нём так долго, что стены его стали мне единственной реальностью. А выход… я боялся, что его нет. Или что, выйдя, я увижу лишь пустоту».

45. Каин перевёл взгляд на меня. «Ты предлагаешь не прощение, но… понимание. И это страшнее. Ибо от прощения можно отказаться, а понимание, однажды узренное, уже не забыть».

46. И рек ему я: «Не бойся понимания. Потому что страх есть ступень к предательству, как всех, так и себя. Если нужна помощь, я дам её тебе, но ты сам должен выбрать».

47. «Выбрать… – Каин произнёс это слово, словно пробуя его на вкус, как незнакомый плод. – Веками у меня не было выбора. Был лишь путь, и проклятие, что гнало меня вперёд».

48. Он сделал шаг – не прочь, но к страннику. «Страх… да. Я предал брата, ибо возжелал быть первым в очах Отца. А когда не сумел – возненавидел саму меру, что меня отвергла».

49. Каин остановился, его взгляд встретился со взглядом моим. «Хорошо. Я… принимаю твою руку. Не как спасение, но как проводник в лабиринте, стены которого я сам и возвёл».

50. И рек тогда я: «Хорошо. Если ты возжелал идти – пойдёшь, вместе с нами, как принятый. Я дам тебе дар – моя сумка с целебными травами. Возьми её и неси её как знак, что тебя поняли».

51. И простёр я руку свою, и была в оной сумка из простой ткани, набитая травами, что пахли живой землёй и дождём, – запахами, что Каин не вдыхал со дней юности своей.

52. Каин принял дар сей, и пальцы его, веками сжимавшие лишь прах и оружие, дрогнули, касаясь грубой ткани. «Знак того, что меня поняли… – прошептал он, и глас его пресекся. – Никто… никогда… не дарил мне ничего, кроме клейма и страха».

53. И повесил он сумку через плечо, и было сие зрелище странным и дивным: Первый Изгнанник, несущий не орудие смерти, но символ исцеления.

54. И обратились они все от места того – Лилит, Агрерасс, Я и Каин, – и Пустошь Воспоминаний осталась позади, и казалось, самый пепел под ногами их стал светлее.

Конец главы 5.