Читать книгу «Три кашалота». Насилие грез. Детектив-фэнтези. Книга 16 - - Страница 2
ОглавлениеII
«…Выпал день сектантского праздника. Иван, направившись в дом к Лизавете, знал об этом, и потому, постучав в дверь и не дождавшись ответа, смело открыл ее. Вошел, встал у порога, отряхивая с ног грязь и тщательно обтирая подошвы.
За проемом следующих за сенями дверей он видел большой длинный стол и пока еще одиноко сидящего за ним с кружкой в руках отца Лизаветы, Кореня Молоканова. «Хорошо, что пока не ворожит со своими игрушками! – отметил он, имея в виду сектантские атрибуты, среди которых наиболее загадочными являлись серебряные пластины с древними письменами. – Значит, сейчас я ему не помеха!»
Молоканов, не имеющий никакого отношения к сектантам-«молоканам», но ширящий свое «молокановское» учение, был одним из самых стойких адептов раскольников и, хотя бывал и в тюрьме, и в пыточной, оставался жив и даже участвовал в богословских спорах с православным священством, организуемых царским Синодом.
Иван, кланяясь трем сторонам и крестясь, приветливо и широко улыбался. Лизавета издали видела белизну его рта, норовящего кликнуть ее, по-хозяйски произнести ее имя. Но пока он здесь был еще гостем.
«Что, никак не изведут тебя, сектантский владыка?! – с удовлетворением подумал он. – Что ж! Значит, и Лизавета пока в своем дому счастлива… Уж и судят тебя, и покушаются на тебя, и пытаются за смелый язык прихватить, а ты все трудишься, цел, хотя и власти опасен!»
Прочесть все эти мысли на его лице не стоило большого труда. Он жалел эту семью, любил дочь хозяина. Видя это, Корень все же не сразу приветил смело ступившего за порог избы молодого купца.
– Для увещевания ли к своей бесовской жизни или для обращения в нашу веру явился ты на сей раз, добрый молодец? – спросил Корень. – Или, как царский сатрап, за бога и бороду двойного оклада потребовать?! – Иван видел: Корень над ним насмехался по-доброму. «Хотя, – подумал он, – после того, как ты убедился, что я уберег от племянника помощника инквизитора Санкт-Петербурга твою дочь, ты бы мог быть и повежливей!»
– Ну, полно, владыка, измываться над тем, кто к вам со всей душой в трудный час! И кто, между прочим, к вашей дочке особые чувства питает! Ну, хорошо ли такого держать у порога?! – продолжал он нотацию. – Чай, ни твоей грубости, ни твоего подозрения не заслуживаю! А потому, отец, позволь присесть хоть на лавку!
– Зачем же на лавку? За стол сразу и садись! Чай, почти родственники! – усмехнувшись, позвал Корень жестом. Иван поблагодарил, но еще потоптался на месте. – Лизавета! – крикнул Корень. – Ступай сюда, нечего прятаться. Да, поди поздно уже разводить канитель!
– Я и не прячусь, батюшка. Для чего это мне?! И что это вы за речи такие ведете? Как не стыдно перед первым попавшимся?!
Иван во все глаза глядел на вставшую у притолоки другой двери, за спиной Кореня, свою Лизавету. Сейчас она вся светилась, будто была из стекла. За нею горела лампада, но свет девушки бил сильнее. Он видел, как она была ему рада. И теперь строила свои смешные гримасы, как от кислого и от горького. При том, казалось, она делала ему знаки: «Только, переча отцу, не переперчи!»
– Хорошо, про твои чувства я знаю. Ну, так и что? С чем заявился? – Корень не унимался. – Давай, молодец, реки свои речи. Гостей жду: а то не успеешь!
– С чем я заявился, про то сам точно не ведаю. Может, просто как гость. А то и спросить отцовского слова! В раздумье!
– Это полдела! Хорошо еще – не перечишь! И не перечь! Ибо не ведаешь сам, какая цена на тебе! И нам пригодишься! А посему, заходи! Сегодня наш праздник.
«Праздник? Ну, что ж, поглядим!..» Иван, миновав порог сеней с лавкой и кадушкой воды с деревянным ковшиком у двери, вошел, наконец, в просторную комнату, где ближе к узким окошкам стоял длинный стол, окруженный четырьмя неравными по размеру скамьями, а в углу, у печи, стояла узкая деревянная кровать Молоканова, которую Лизавета сейчас накрыла новым большим покрывалом.
– Иди сюда, здесь посидишь! – показала Лизавета на одиноко стоящий стул возле кровати. Там на полу лежал ковер с незнакомым узором, напомнившим знаки на серебряных сектантских пластинках, а сама, высокая, стройная, подошла к краю кровати и, ступив на ковер, села рядом. Рукой она изящно переложила тугую волну светлых волос на одну сторону груди. На кровати в изголовье лежали одна на другой три взбитых подушки, и на каждой из них Иван видел странные вышивки. Их рисунок не повторялся, но все они изображали замкнутый круг какого-то небесного лабиринта из обращающихся вокруг солнца облаков разной величины, вплоть до крохотных.
Корень передернул худыми плечами, встал из-за стола, где уже почаевничал, и пересел на низкий и широкий с подлокотниками стул, который, имей он мягкую обивку, можно было бы принять за кресло.
Важно, с кряхтением он потянулся к сундуку, стоявшему рядом, и взял лежащую на его крышке толстую книгу. Он открыл ее на коленях, уткнул в нее пальцы и тут же демонстративно попытался ото всего, кроме чтения, отрешиться. Губы его беззвучно зашевелились.
Лизавета, сощурив глаза, прыснула в ладошку. Иван улыбнулся.
Им бы побыть наедине, только он да она, но Корень, видно, поставил себя в караул. А Ивану он сегодня был нужен и потому все, что ни делал, казалось уместным.
Услыхав смех, Корень тут же отложил книгу, со строгостью посмотрел на дочь, потом на Ивана, словно прочтя его мысли опять, но еще строже на дочь, а потом будто с сомнением на жениха.
«Свататься пришел?! Красавец, не красавец, а при деле человек, может, и в остальном хороший. Только веры не истинной, позволяющей плясать под дуду слуг антихристовых!» – читала по лицу отца Лизавета, хотя давно уже много чего узнала относительно молодого купца из лавки, к счастью, оказавшегося хранителем зеркальных пластин, завещанных отцом тому, кто однажды за ними придет. И теперь, после того как он непостижимым образом оказался связан с ее отцом, а значит, и с нею тоже, она готова была принять любую судьбу: как быть женой Ивана, так и не быть ею. Для нее, воспитанной в духе сектантской веры, это лишь означало, что каждому из них отведено свое место, а быть ли при этом вместе всю жизнь или разойтись, чтобы больше не увидеться, все решит тот, кто выше земных желаний. Только очень хотелось, чтобы минуты, проводимые ею рядом с Иваном, тянулись вечно.
Иван же, не имея возможности любоваться только ею, трогать и обнимать ее, вертел головой. Глаза привыкали, казалось, к новой обстановке, ко всему убранству деревянной избы, ярко освещаемой пламенем свечей. А зажжено их было уже много, как в храме, и стояли они в своих подсвечниках по углам; он посчитал их и насчитал ровно двенадцать; свечки были разноцветными: белого, красного, желтого, зеленого и черного цветов.
Имелся и тринадцатый подсвечник, напольный, с одной большой и неровной черной свечой, сделанной из множества скрученных тонких черных свечек, где из кончика каждой торчал свой белый фитилек. Он сейчас стоял незажженным у большой иконы, на фоне большого зеркала, прислоненного к стене, видно, для начала какого-то раскольничьего ритуала, и ждал своих гостей.
В одном из углов под красной свечой, оплавляющейся под фитилем, словно каплями крови, он увидел медный ковчег с изображением мученика Христофора, в ковчеге – косточки, может, и мощи святого.
«Ну, иди, встань на колени, поклонись этим мощам! – прочитал он, казалось, мысли любимой, – и тем угоди отцу!..»
«Мне что ж теперь, во всем ему угождать? Так не успеешь опомниться, как попадешь в его чары и тоже станешь раскольником!»
«И стань! Будешь как я!»
«А вот подумаю!»
«Ладно! Только не передумай!..»
