Читать книгу «Три кашалота». Насилие грез. Детектив-фэнтези. Книга 16 - - Страница 4

IV

– Погоди, Лиза, – сказал Иван, приближая свое лицо к ее лицу, зажмуриваясь и вдыхая аромат ее густых русых волос, готовый целовать ее всегда немного отчужденные глаза, будто и в самом деле их надо было делить с кем-то еще. – Объясни мне, о чем эти речи? Почему царя хоронят? Ведь он – живой!

Но в ответ Лизавета тихо спросила сама:

– Скажи: кому служишь? Царю ли?

– Царю! Императору!

– Что-о! – Она засмеялась. – Ты царю служишь? Смешной! Нет, ты служишь другому. Петр батюшка был пленен в Швеции, но он освободился из плена и после заключения другого Ништадтского мира скоро явится. А Петр, подменный антихрист, изыдет!

Господи, какие безумные речи рекла та, на которую он сейчас был готов молиться!

Что за бархатистый голос, мягкий, как чудное дополнение к тому, чем и без того щедро одарила ее природа: к утонченной красоте и сильной, хотя и чуть излишне высоковатой фигуре. И порой, казалось ему, эта ее красота жила также при несколько укрупненных чертах ее лица: глазах, носе, губах, высоком лбе. Она могла стать более, чем хотелось бы, и жесткой, и отчужденной.

Он готов был, как язычник, прошептать молитву в ее белые, словно вырезанные из мрамора раковины ушей.

Он мог долго любоваться ее, быть может, чуть слишком длинной, но крепкой и белой, с еле заметными прожилками голубых вен лебединой шеей, ее хрупкими, худощавыми и чуть широковатыми плечами, держаться за которые своими блуждающими по ее телу руками ему сейчас было приятнее всего на свете.

Она была в туфлях на толстых, но высоких каблучках, и сейчас они стояли почти вровень, глаза в глаза, взгляд ко взгляду, любовь к любви.

Она тихонько двигала плечами, точно впервые ощутив на них крепость ласковых мужских рук, и точно понимая, что нет ничего приятнее всего этого: многообещающего, грубоватого, просящего, молча требующего ее любви. Его прикосновений.

«Удивительно тонкая и сильная, как у змеи, и гибкая, как у кошки, талия!.. Удивительно сильны ее бедра… Это ли молоканша?! – думал Иван, все более дивясь на нее, решившуюся вот так, просто, всецело отдаться на час в его неутолимую власть!.. Не-ет, не проста!.. Не холодна! Пряник-девица! Ме-од! Хочется и всенародно целовать ее алые сладкие губы, которые она зачем-то беспрестанно облизывает, будто увлажняя их для того, чтобы казаться еще более желанной и близкой… Пускай ходят мимо и стучат каблуками все они, эти люди, по их сильно скрипучему крыльцу. Вот, глядите, мол: вся, вся, как есть – невеста моя! Вся, без остаточка!.. Глядите и завидуйте мне, Ивану Протасову!..

«Что? Надо мне стать, как ты, Лизонька!? И принять твою веру?!» – точно читал он непрерывно адресуемый в его сердце и в его душу призыв из ее почти покоренных им глаз, из ее сердца и ее души.

«Боже! Бежать, бежать, бежать отсюда, пока не околдовала совсем!.. Да только вот как убежать!

Не бежать, а приковать себя к ней явилось желание, когда вдруг так дыхнул на него из каждой ее клетки громкий призыв: любить ее вечно, с этих мгновений и навсегда! Из каждой телесной поры ее источается ее стон, как сам вкус сладкой жизни!..

Глаза ее не метут от себя его, до сих пор пугавшего ее, горящего взора. Они, напротив, подгребают все из него, как в совочек, одновременно зовя покориться ее женской власти, забыть свое «я», пожертвовав мужским самолюбием… Что?!.. Покориться?!.. Ей?!.. Смутьянке!.. Раскольнице духоборовой-молокановой и еще невесть какой, какой ему, видно, вовек не постигнуть!

– Лиза! Лизонька! Лизеночек мой!..

Он берет ее кисти рук, любуется ее красивыми белыми пальцами. И выше, под теплом ее шелковых рукавов эти руки также белы и чисты, и также сильны и податливы. Шелковиста и кожа, которую, проникая вглубь рукавов пятернями, он гладит, ощущая подушками пальцев ее нежные тонкие волоски. Он готов здесь же, во дворе, снять с нее, вслед за платком, и покров, казалось, уже совершенно неуместного платья. Складки шелка вдруг показались излишне упруги, чтобы он без помех от ее локотков мог достигнуть подмышек, спины…

И он стал снимать с нее платье, оголяя широковатые белые плечи с красивым рельефом ключиц. И тут коленкой, – случайно ли? – она слегка подопнула его, но поздно! Уже окончательно сдавшись, она отрешенно отшатнулась к стене, встала чуть боком, прижавшись к ней, загораживая плечо подбородком, хотя уже понимала, что теперь вся ее крепость будет взята без боя, лишь почувствует на груди колючесть его щек и его подбородка, шепот его горячих и твердых, как пальцы, губ.

Лизавета, прижав его к своей груди, изогнула шею, запрокинула голову, глядя чуточку мимо, вскользь и прижмурившись. Она будто спрашивала совета у того, кто сейчас стоял за спиной Ивана и кто все медлил с ответом, точно сам разгадывая вдруг возникшую и оказавшуюся непростой для него самого загадкой: было ли это всем тем, что являлось долгими годами воспитания в себе целомудрия, ожидания счастья и аскетизма в необычной семье. Теперь ей самой было необходимо помочь и себе, и Ивану, чтобы, наконец, разрубить этот сложный, не имеющий ни конца, ни начала гордиев узел.

– Я о тебе и прежде того, как мы встретились, знала! – тихо прошептала она. – И за чудным медным веретеном, коим балуешься, точно игрушкой, в лавку твою посылала. Теперь оно мне и оберег, и подарок!

– Я тебе золотое сделаю. Обещаю, Лиза!..

– Золотого не надо! И серебряного! Бронзовое надо. Сотворишь ли такое?

– Сотворю!

– Сотвори. И еще одно – чугунное.

– Хорошо. Все что ни попросишь!

– Они разные весом, вращаются с разной скоростью и по-разному изменяют пространство…

– Что?..

– Это вихри… невидимые завитки…

– Не хочу сейчас слушать про это!

– Ты сделаешь их из отцовских пластин, я знаю их тайну… С веретенами я всегда буду рядом… Они оживляют пространство, делая в нем чудесные зеркала… Я уже гляделась в такое… В нем мы уже поженились!..

Бережно взяв ее пальцы, будто все еще пытавшиеся его оттолкнуть, он почувствовал через их трепет то, что, казалось ему, больше не могла дать ничья женская нежность. Он ощутил в них ее ни с чем более не схожую хрупкость и трепетность, и ее немедленную готовность ответить на его любовь и на его страсть. Вместе с тем он почувствовал и ее силу, способную и прясть, и прижать к себе с болью, но способную и оттолкнуть, если бы однажды в ней вдруг утихла любовь.