Читать книгу Крест Верхолесья - - Страница 2

Борис проснулся рано, еще до того, как за окном окончательно рассеялась серая утренняя дымка. Кажется, что сирена разбудила весь город. Он лежал на раскладном диване в гостиной. Пружины чуть давили в спину, но он давно к этому не придирался. Комната была небольшая, низкий потолок, старые обои, в углу шероховатый шкаф, который помнил, наверное, еще молодость его родителей. В воздухе стоял запах старого дерева, пыли и чуть уловимый – вчерашнего ужина, который он готовил для отца. На подоконнике стекло было покрыто тонким слоем ночной влаги.

Из спальни послышалось тихое шарканье тапками. Потом хрипловатый кашель и щелчок радиоприемника. Голоса дикторов звучали приглушенно, будто из другого времени. Так в доме Суховых было всегда: спокойно, медленно, по-стариковски.

Борис поднялся, провел ладонью по лицу, на секунду задержав пальцы на глазах. В зеркале у шкафа он выглядел немного старше своих тридцати пяти: короткие светлые волосы, щетина, взгляд человека, который давно привык смотреть внимательно и размышлять.

На кухне отец уже сидел за столом. Серый свитер, немного растянувшийся на локтях, руки сложены вокруг кружки с чаем. Пальцы дрожали еле заметно. Когда Борис вошел, он поднял глаза и коротко кивнул.

– Не разбудил? – спросил отец, хотя оба знали, что разбудить Бориса было сложно.

– Нет, сирена разбудила, – ответил Борис и сел напротив. Налил себе чай. Вода из чайника пахла металлом и газом, как в любом старом доме.

Они сидели молча. Утро в этом доме никогда не требовало разговора. Общение было в тишине, в том, что Борис подвинул отцу сахарницу, а отец, не глядя, толкнул в его сторону нарезанный хлеб и масло.

На столе лежала тарелка с дольками сушеных яблок. Маленькие, зеленоватые, с желтым по краям. Казалось бы, самые обычные, но в их семье всегда любили такие. Борис взял пару долек, подержал в пальцах и медленно начал жевать, больше по привычке, чем от голода.

– Спал хоть? – спросил отец, глядя в окно.

– Спал, – коротко ответил Борис. Он не умел врать, но умел не уточнять.

Отец кивнул. Делать из этого тему было не нужно.

Через минуту отец медленно поднялся, с легкой одышкой, словно тело сопротивлялось движению. Он подошел к раковине, плеснул себе воды на лицо. В отражении кафельного фартука на мгновение Борис увидел человека, который уже не был тем, кто когда-то мог носить его на плечах. В этом было что-то тяжелое и молчаливое, как сам Прибрежный район с его старыми домами, вросшими в землю. Борис размышлял об этом, разглядывая улицу через окно, но отец прервал его мысли новым вопросом.

– Ну что, – начал отец, не поднимая глаз. – Как ты там в отделе? Привыкаешь потихоньку?

– Да… – Борис пожал плечами. – Можно сказать, уже привык. Все почти как в Каменске. Только тише. И меньше. В основном мелочь, пьяные разборки, да пару краж по мелочи.

Отец кивнул и глядя на сына улыбнулся. Затем решил искренне поинтересоваться:

– Тебя это не радует?

– Радует-то радует, – Борис провел ладонью по столу. – Грех жаловаться, когда криминала мало. Просто… как будто работы меньше, чем я привык.

– Верно говоришь, – отец поставил сахарницу обратно в полку – Тут вообще жизнь потише. Но и серьезное бывает. Редко, но бывает. И лучше бы тебе с таким не сталкиваться.

Борис чуть усмехнулся, но без улыбки в глазах.

– Увидим.

Отец ничего не ответил и снова сел за стол. Тишина опять вернулась на кухню, но она уже не была просто бытовой. В ней жило знание, что тот, кто выходит из этого дома утром, может вечером не вернуться таким же, каким вышел.

Борис допил чай и отставил кружку. Затем взял в полке старую пластмассовую таблетницу, с буквами дней недели, стертыми на половину. Борис высыпал таблетки в ладонь – белая, половинка желтой и маленькая розовая, почти игрушечная. Он пересыпал их в руку отца и подал стакан воды. Отец пил медленно, с короткими паузами между глотками.

Борис тем временем убрал таблетницу на место и протер стол, смахнув крошки в ладонь. Потом пошел умываться. Шум воды в ванной отвлек его ненадолго от мыслей о здоровье отца. Борис вытер лицо полотенцем, проверил щеку ладонью – не пропустил ли, где брился. Надел форму, поправил воротник, застегнул молнию на куртке. Проверил ключи и документы по карманам.

Отец стоял у окна, ждал, пока он соберется, чтобы проводить. Потом пошел к двери чуть прихрамывая, но без того, чтобы опираться на стену – не позволял себе. У входной двери оба остановились.

– Береги себя, – сказал он тихо.

– Конечно, – ответил Борис и махнул рукой.

Он вышел на лестничную площадку, закрывая дверь. Старый замок щелкнул.

На улице тянуло сыростью и запахом смолы – на лесоперерабатывающем заводе за рекой сушильные камеры уже работали с рассвета. Запах мокрой стружки висел в воздухе низко.

Борис сунул руки в карманы и пошел к машине. День начался. Он просто пока не знал, каким он окажется. Машина глухо стукнула колесами по старым плитам, когда выезжала со двора. Воздух был влажный, тягучий; стекло затягивалось испариной, несмотря на включенный обогрев.

Верхолесье просыпалось вяло. На остановках все те же лица, что и десять лет назад: бабки с клетчатыми сумками, рабочие в одинаковых куртках, школьники с наушниками, скрытые за экранами телефонов. Он ехал мимо них и ловил на себе взгляды. Здесь не нужно быть знаменитостью, чтобы тебя узнавали. В Верхолесье помнят всех, кто уезжал и особенно тех, кто спустя время вернулся.

Дома шли цепочкой, сцепившись плечами. В центре уже открывался рынок, на Прибрежном по асфальту тянулись следы от тележек, где-то кричала чайка – звук чужой для этих мест, но появлявшийся каждую весну, как напоминание, что мир все-таки больше, чем этот город.

Борис ехал медленно. Город до сих пор казался меньше и ниже, чем в памяти. Улицы – уже, расстояния – короче. И даже река, казавшаяся когда-то широкой и глубокой, теперь текла спокойно и просто, как будто потеряла ту глубину, что была в детских глазах. Все вокруг сжалось, скукожилось вместе со стариками в этом городе.

Он проехал мимо местного техникума. Узор кирпича, облезлая вывеска, решетки на окнах – все это на секунду напомнило училище в Каменске. Как тогда он рвался уехать. И как теперь пришлось вернуться. В зеркале мелькнуло здание бывшего кинотеатра, на стене выцветший плакат о патриотизме. Рядом магазин, где раньше был ларек с мороженым, и лавочка, на которой они с Костей Жилиным еще перед поступлением спорили, кто первым получит дело о настоящем убийстве. Тогда все казалось будущим, а теперь чем-то вроде сна, от которого не до конца удалось проснуться.

Он свернул на улицу, ведущую к отделу. Прибрежные дома сменились административными коробками, пыльными клумбами, вывесками "Почта", "Оптика", "Парикмахерская". На перекрестке стоял светофор, который все так же мигал желтым, неисправный уже пару месяцев. А дальше, чуть за мостом, начиналась Лесная окраина – место, куда взгляд всегда скользил сам собой, хотя и не хотелось смотреть. Там, за пустырем, начинались другие истории. И сегодня, Борис это чувствовал, одна из них уже ждала.

Он припарковался у отдела, заглушил двигатель. В зеркале увидел собственное отражение с этим вечным выражением "разберемся". Борис провел ладонью по лицу, вдохнул, посмотрел на здание – облупленный фасад, ржавая решетка на окне дежурки, флаг, выцветший на солнце. Все здесь застыло.

В отделе уже настало рабочее утро: где-то хлопнула дверь, по коридору прошел человек с кипой папок, из дежурки тянуло слабым запахом дешевого растворимого кофе. Борис привычно поздоровался кивком с дежурным – молодым парнем, который выглядел так, будто ждет, что вот-вот должно случиться хоть что-то. И каждый день оно не случается.

– Доброе утро, Сухов, – сказал тот, протягивая ему тонкую пачку бумаг.

– Привет! Что, прям "Доброе"?

Дежурный пролистал журнал, подвинул ближе один из листов.

– Ну, не совсем. Вызов с Лесной. Девочка 15 лет. Родители нашли ее утром… ну… в странном состоянии. Сейчас в больнице. Жилин уже в курсе. Дожидается тебя в кабинете, хотел передать дело сам.

Никакого напряжения, никакой драматичности, дежурный говорил спокойно, как говорят о вещах, которые могут оказаться чем угодно: от банального обморока до неприятной находки. Борис только кивнул, забрал папку и прошел дальше по коридору.

Жилин стоял у стола, где на подставке тихо щелкал старый электрочайник. В банке с растворимым кофе на дне оставались какие-то коричневые крупинки, то ли крошки, то ли отчаяние.

– Когда-нибудь я все-таки куплю сюда нормальный кофе, – сказал Жилин, не оборачиваясь. – Или хотя бы перестану верить, что этот чудо-порошок однажды станет вкусным.

Он насыпал слишком много, залил кипятком, размешал. Запах был… никакой. Борис встал рядом, сунув руки в карманы.

– Ты это говоришь уже три месяца, как я перевелся, – сказал он.

– С Каменска, помню, – Жилин сделал глоток и поморщился по привычке. – Так вот: я это говорю с тех пор, как сам сюда вернулся. Лет пятнадцать назад.

– И все надеешься, что будет лучше?

– Надежда – последняя умирает. У нормального человека. У меня давно мертва. Я просто упрямый.

Борис хмыкнул:

– Ты не упрямый. Ты просто человек традиций.

– Как и все великие страдальцы, – торжественно произнес Жилин и пошел в кабинет, прихлебывая то, что смело можно было считать наказанием.

Они вошли внутрь. Жилин опустился в кресло, откинувшись, закинул одну ногу на другую. Борис сел напротив без суеты, будто они встречались так каждое утро годами подряд.

– Вот помнишь мост на Прибрежный? – внезапно спросил Жилин, как если бы разговор у него жил отдельной жизнью от обстоятельств. – Где мы пацанами искали клад.

– Там, где в лопухи с колючками провалились, – уточнил Борис. – Кладом оказалась блестящая жестянка из-под тушенки.

– И мышь, – добавил Жилин. – Не забывай главный символ нашего величия.

Он усмехнулся, но на секунду взгляд стал серьезнее.

– Город, Боря… – Жилин провел ладонью по столу, просто проверял, чисто ли, потом коротко постучал костяшками, ставя точку. – Он такой. Смотришь – кажется, что там что-то есть: тайна, смысл… – он приподнял брови, чуть усмехнулся уголком рта. – А по итогу остается жестянка и мышь.

Он замолчал на секунду, повел плечами.

– А иногда наоборот, – его взгляд стал удивленным, он отвел его в сторону, куда-то в окно. – Думаешь, там пусто… ничего. А потом находишь такое… – он коротко выдохнул носом. – Что лучше бы и не находил.

Борис молча кивнул, не перебивая. Он знал, что Костя всегда говорил вполголоса, между строк.

Жилин чуть помолчал, отпил кофе и перешел к делу, без лишних тяжестей в голосе:

– По вызову. Лесная, восьмой дом. Родители нашли девочку утром, сказали, что “что-то не так”. Бригада скорой посчитала, что стоит подключить нас. Ты теперь по району, поэтому и поезжай. Посмотри, что там.

– Есть уже заявление? – уточнил Борис.

– Пока только рапорт от дежурного и устные объяснения родителей. Формально – “подозрение на внезапное ухудшение состояния”. Доктора сами толком и не поняли, поэтому решили не тянуть и позвали нас, – Жилин пожал плечами. – В общем, больница ждет тебя.

Борис кивнул. Пока ничего необычного, по крайней мере, на словах.

– Родители тоже там, на месте? – спросил он.

– Мать с ней в больнице. – Жилин потер шею. – Сходи, поговори, посмотри. А дальше уже как пойдет.

В коридоре кто-то засмеялся, хлопнула дверь архива.

– Ну, поеду, – сказал Борис.

Жилин кивнул.

– Давай, – усмехнулся он. – И да, я все еще буду повторять: с возвращением в нашу славную лечебницу душ человеческих.

Борис даже чуть улыбнулся искренне в ответ.

– Твой юмор – это, конечно, отдельная статья, – сказал он, вставая.

– Виновен, – Жилин слегка развел ладонями, даже не пытаясь оправдаться. – Удачи там.

Борис вышел из отдела, и первым делом его обдало легкой моросью. Весна здесь была та, в которой снег уже исчез, но земля еще только просыпалась. Город пока выглядел усталым. Асфальт мокрый, серый. На клумбах – черная рыхлая земля, пахнущая сыростью и железом. Воздух тянул прохладой от реки, как после бани, когда открывают дверь настежь.

Дворники сгребали старые листья в мокрые, темные кучи. Где-то послышался скрип лопаты. Шумно проехала маршрутка, выпустив облако выхлопа. Несколько прохожих обернулись и почти сразу отвели взгляд, как обычно здесь делали.

Борис шел к машине, не торопясь. Машина стояла под облезлым тополем, на капоте бледные пятна от птичьего помета. Он сел внутрь и закрыл дверь. Салон встретил тишиной и запахом дешевого освежителя с ароматом цитруса. Завел двигатель. Радио включилось само, голос диктора с помехами читал местные новости. Что-то о ремонте дороги, о субботнике, о том, что вода в Прибрежном районе снова с примесями чего-то. Борис убавил громкость почти до нуля и машина тронулась.

Город проплывал за окном: низкие дома, сетка проводов, мокрые дворы. На тротуаре стояла старушка с сетчатой сумкой, глядела в землю, будто что-то искала. У подъезда два подростка курили, молча и упрямо, почти как взрослые. На остановке женщина держала пакет с батоном, и было видно, как из пакета валит пар. Все выглядело обычным. И город уже жил своим утром.

Когда за поворотом показалась больница, длинное здание с рядами одинаковых окон, Борис помедлил взглядом, прежде чем повернуть к парковке. Борис отпустил с руля одну руку и коротко потер лоб. Он помнил эту дорогу слишком хорошо. Здесь всегда либо начиналось что-то плохое, либо заканчивалось.

Он заглушил двигатель, но в салоне еще секунду гудел пластик. Борис вышел из машины и окинул взглядом больницу.