Читать книгу Крест Верхолесья - - Страница 6

Утро выдалось пасмурным и тяжелым. Сырой туман стелился низко, будто город пытался спрятать дома и сократить расстояния между ними. Окна отдела покрыла мутная влага, и изнутри казалось, что мир за стеклом дышит слишком медленно. Кабинет выглядел чуть уставшим: стопка дел, недопитый чай, ровный свет настольной лампы.

На столе рядом с блокнотом лежал телефон Лизы в розовом, местами потускневшем силиконовом чехле. Видно было, что он прошел через школьные рюкзаки, карманы, возможно, ссоры и примирения. Борис подключил зарядку, провод терял контакт, экран вспыхивал и снова темнел. Он аккуратно подогнул разъем, и телефон наконец загорелся.

Перед тем как перейти к содержимому телефона, Борис открыл результаты снятия отпечатков. Картина вышла предсказуемой: Лизины отпечатки лежали на тетрадях, дверной ручке и окне; Иринины – на подоконнике и выключателе; Романа – на двери и на стуле. Больше ничего. Ни чужого касания, ни случайного следа, ни тех мелких неточностей, которые обычно выдают присутствие еще одного человека. Комната была слишком чистой, почти аккуратной до настороженности.

Он пролистал свои записи: последнее время, когда Лизу видели движущейся; окно, оставленное настежь в прохладное утро; отсутствие борьбы; поза, в которой никто не сидит и не лежит без боли; тишина, в которой все произошло. Все складывалось равномерно, правильными линиями, и именно эта правильность казалась неправильной.

Спустя какое-то время, когда заряд достиг двадцати процентов, он открыл галерею. Сначала привычные фотографии: улыбчивая Лиза с подругой на школьном дворе и в классе; смешные попытки сделать селфи с котом, который каждый раз отворачивался; тетрадные листы с подчеркнутыми фразами; рисунки на полях. Обычная жизнь, в которой не было ни предчувствия, ни намека на катастрофу.

И лишь пролистав выше, он наткнулся на видео. Почерневшие деревья, серый ноябрьский вечер, но еще без снега. Камера была в движении, кто-то смеялся, кто-то толкал локтем. В кадре мелькнула Лиза в темной куртке. Подростки бросали гнилые яблоки в деревянный дом на краю улицы. Яблоки ударялись о стену с влажным звуком, оставляя на досках расползающиеся бурые пятна. Смех был нервным, задорным, тем, что бывает, когда хочется испытать мир на прочность.

А затем в записи раздалось то, что изменило ее смысл. Свет в окнах включился и… голос, женский. Глухой, хрипловатый, будто он пробивался сквозь доски и сырость. Не испуганный или злой, а усталый и тяжелый. Слова разобрать было трудно, но их суть не нуждалась в переводе: “Оставьте в покое”.

Борис остановил запись и несколько секунд смотрел на застывший кадр. Потом перемотал назад и запустил снова, на этот раз вслушиваясь не в слова, а всматриваясь, ожидая, что на фоне может что-то появиться.

И увидел синий забор. Высокий, деревянный, с вырезанными в верхней перекладине ромбами. Рисунок показался знакомым, он уже где-то попадался.

Он проверил дату записи: 20 ноября прошлого года. Вечер. Это было последнее видео, снятое у того дома. До него в галерее иногда встречались похожие вечерние фрагменты – короткие, небрежные, снятые на ходу. Камера порой уходила в сторону, хватала боковые детали, теряла резкость.

После него в галерее появились еще несколько снимков, сделанных на фоне того же дома и примерно в то же время суток. На фото были Лиза и Аня. Ничего особенного, одна смеется, другая щурится от вспышки; руки в рукавах курток, чуть размытый фон. А дальше картинки менялись. Вечерние кадры исчезли и на смену пришли нейтральные домашние фотографии: стол, окно, книжная обложка, свет лампы на стене.

Борис достал блокнот и аккуратно записал:

“Видео: 20.11. Бросали яблоки в старый дом. Забор с ромбами. Женский голос. После этой даты было всего пару вечерних фото. Проверить адрес. Установить личность жильцов. Поговорить с Аней. Кто их фотографировал?”

Он наклонился над столом, чуть задержав взгляд на телефоне. Вчера этот телефон был частью живой девочки. Смех, переписка, шаги по улице, музыка в наушниках. Теперь это была улика.

Борис закрыл галерею, убрал телефон рядом с блокнотом и несколько секунд сидел не двигаясь.

Лампа на столе давала тусклый желтый свет, бумага от него казалась старше, чем была. Борис в третий раз просматривал запись с телефона, перелистывал блокнот, искал связки – время, окно, улица.

Дверь приоткрылась, и в проеме появился Жилин. Как всегда не вошел, а просто оказался здесь.

Пальто нараспашку, глаза чуть покрасневшие, на воротнике запах дешевого табака. На лице улыбка, та самая, привычная, почти мальчишеская.

– Ну ты, конечно, трудяга, – сказал он, опускаясь в кресло и заглядывая в блокнот Бориса. – Я домой пришел как после марафона. А ты все раскладываешь камушки по полочкам.

– Просто работаю, – сказал Борис, не закрывая блокнот.

– Ага. “Просто”, – Жилин фыркнул. – Угадаю: телефоны, камеры, отчеты, протоколы? Знаешь, если б тебе дали дело о пропавшей кошке, ты бы сделал из него уголовку года.

Он потер лицо ладонью. Пальцы дрогнули.

– Ты вчера нормально добрался? – спросил Борис спокойно.

– Добрался. Хотя… – Жилин усмехнулся. – Пиво было хорошее. Я, кажется, выпил раза в два больше, чем ты.

– Я заметил.

– Родителей разбудил, – продолжил он спокойно. – Отец опять спрашивал, какой сейчас год. Мама… она теперь почти не говорит. Просто смотрит. Сосредоточенно, как на чем-то своем.

Борис поднял глаза от блокнота.

– Как они? Все еще… бывают моменты, когда не узнают?

Жилин кивнул, чуть дернув подбородком. Плечи напряжены, пальцы теребят пуговицу на пальто.

– Да. Через раз. – Он поморщился, пытаясь подобрать слова. – Такое чувство… не как раньше. Ты вроде перед ними есть, но не до конца. Знаешь, как бывает, когда видишь дальнего родственника на похоронах: лицо знакомое, а имя вспомнить трудно. Вот так.

Он провел ладонью по затылку, вздохнул, но дыхание все равно вышло рваным.

– Ты же видел их последний раз, когда мы еще в Каменске учились. Помнишь? Мама тогда испекла пирог. Ты сказал, что тесто получилось жесткое. Она потом час молчала, обиделась, но все равно еще кусок тебе отрезала.

Борис чуть улыбнулся, не поднимая взгляда.

– Помню.

– А сейчас… – Жилин отвел взгляд, губы дернулись, будто он хотел сказать короче, но не смог. – Я не могу отвезти их куда-то. Положить на чьи-то плечи. Чтобы они жили среди чужих. Понимаешь? Это даже не про условия… или про оплату. Это… мои родители. Я не смогу потом смотреть на себя в зеркало.

Он провел ладонями по лицу, гоня усталость. В голосе появилось что-то тяжелое. Как будто он это себе каждый день объяснял. Как молитву.

Борис молчал и просто слушал.

Жилин снова усмехнулся, но улыбка вышла чуть кривой:

– Ну и вот. Такая вот моя комедия. День – работа. Ночь – таблетки, укольчики, сиделка из соседнего двора, если не загуляет, конечно.Вот так и живем.

– Держишься? – сказал Борис.

– Держусь, – кивнул Жилин. – А что еще остается? В этом городе либо держишься…

Он поднял руку к шее, сжал пальцы в воображаемую петлю, чуть наклонил голову в сторону и коротко хрипнул, в горле пересохло.

– …либо вот так.

Он посмотрел прямо на Бориса, вдруг очень ясно, без усталости и иронии:

– Только ты не думай, что я жалуюсь. Я просто… рассказываю. – он махнул рукой. – В общем. Пошли на “Пристань” сегодня опять. Или завтра. Или когда угодно. Только не закрывайся.

Борис кивнул.

– Не закроюсь.

Жилин встал, похлопал ладонью по столу, но мягко.

– Я рядом, если что. Ты это запиши в свой блокнот. – сказал Жилин и легонько ткнул пальцем в блокнот Бориса, как будто ставил точку.

Он уже было направился к двери, когда в коридоре послышались гулкие и уверенные шаги. Дверь толкнули ладонью, без стука.