Читать книгу Крест Верхолесья - - Страница 3

Городская больница стояла на пологом холме между центром и Прибрежным, в стороне от шумной улицы с магазинчиками и остановкой. Издалека виднелся длинный светло-желтый корпус с потемневшей штукатуркой и зеленым крестом, который по вечерам мерцал неровным светом. По периметру тянулась аллея старых кленов, где корни поднимали тротуар и плиты торчали, как кривые зубы. Справа примыкало новое приемное отделение со стеклянными дверями и серым пандусом; свежая краска блестела на перилах, а над входом гудел вытяжной короб.

Перед приемным отделением была площадка для подъезда карет. На асфальте белой краской крупно было выведено "СКОРАЯ"; две машины стояли бок о бок, одна с погасшим маячком, другая с остаточным тихим писком, будто приборы внутри не хотели смириться с тишиной. В кустах шуршали воробьи, с крыши лениво взлетали голуби.

Борис поднялся по пандусу и остановился на секунду, чтобы окинуть взглядом фасад. В этой смеси старого корпуса и свежей пристройки было что-то слишком знакомое: город пытался казаться новым, но под краской проступала прежняя жизнь.

Он подумал, что давно не был здесь. С тех пор, как сюда в последний раз привезли мать с приступом. Но мысль мелькнула и исчезла.

Внутри было светло и прохладно. Вестибюль встречал линолеумом с протертым рисунком, стойкой с прозрачными контейнерами для бахил и стендом с распечатанными объявлениями. По левую руку висели схемы отделений и стрелки с подписями: "РЕАНИМАЦИЯ", "ПРИЕМНОЕ", "РЕНТГЕН". Дальше тянулся коридор, где воздух пах антисептиком, кипяченой водой и мокрой тряпкой. На посту у стеклянного окна стояли два граненых стакана в подстаканниках, от них поднимался терпкий чайный пар; рядом лежала стопка карт, перевязанных резинкой.

Борис показал удостоверение на регистратуре, получил короткий кивок и направление. Коридор тянулся длинной прямой, лампы под потолком гудели тихо, как комар под стеклом. Где-то проехала каталка, пискнул монитор, молодая женщина в белом поправила маску на лице. Борис видел такие больницы десятки раз еще в Каменске, и все здесь было знакомое: ровный свет, ровные стены, ровные шаги.

Но сегодня в этой ровности ощущалось настойчивое напряжение, которое заставляло Бориса насторожиться, хотя никаких видимых причин для беспокойства еще не было. Он шел не торопясь, отмечая каждую мелочь.

У двери с табличкой "Палата наблюдения" он замедлил шаг. Нащупал блокнот в кармане и вдохнул, толкая створку.

Дверь скрипнула, и Борис вошел в палату. У окна на жестком пластиковом стуле сидела Ирина. Она держала в руках смятую бумажную салфетку, теребила ее, пока та не стала похожа на комок серой пыли. Лицо бледное, глаза покрасневшие, взгляд блуждал между дочерью и капельницей, словно пытаясь уследить за каждой каплей, падающей вниз по прозрачной трубке.

Палата была маленькая, квадратная, стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, местами облупленный. Потолок был низкий, ровный холодный свет сглаживал лица, оставляя их без тепла. В углу стоял шкаф с облезлой дверцей, на подоконнике – пластиковая бутылка с водой и стакан. Возле кровати гудел аппарат, тихо отсчитывая ритм. Запах здесь был едкий: смесь спирта, резины и чего-то человеческого, больничного.

На узкой металлической койке лежала Лиза. Вернее она не просто лежала. Поза не менялась с момента, как ее привезли. Колени поджаты к груди, руки вытянуты над головой и сцеплены в замок. Казалось, что она не отдыхает на постели, а продолжает стоять на коленях в своей странной молитве, только уложенная на бок и закрепленная ремнями, чтобы не упасть.

К рукам и ногам тянулись катетеры, прозрачные трубки уходили к капельницам. По ним медленно капал раствор На коже проступала синюшность: кисти и ступни налились густой темнотой, казалось вены отказывались работать. Домашняя пижама, футболка с ярким рисунком и короткие шорты, выглядели здесь чужими, не к месту, среди белых простыней и пластика.

Глаза девочки оставались открытыми. Они не моргали и смотрели в одну точку, прямо перед собой. В этом взгляде не было ни страха, ни боли, ни жизни. Оставалась только застывшая пустота.

Борис подошел ближе и задержал дыхание. Тело подростка в этой позе выглядело неправдоподобно, словно ее скрутили руками и оставили так назло всем законам анатомии. У него мелькнула мысль: так не сидят долго, мышцы должны сводить судорогой, человек должен падать, искать удобное положение. Но девочка застыла, и это застывание выглядело чужим и нечеловеческим.

Он видел немало – трупы после аварий, тела в морге, людей в наркотическом угаре. Там смерть и жизнь ощущались явно: запах крови, следы борьбы, взгляд, полный боли, надежды или злости. Здесь же не было ничего из этого. Лиза напоминала муляж, только еле заметное дыхание и мигающий пульс на мониторе говорили, что она жива.

Борис почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он заставил себя достать блокнот и сделал первую запись: “Лиза Соловьева. Поза фиксированная. Конечности холодные, синюшность. Глаза открыты, взгляд неподвижный”.

Он поднял голову на мать. Ирина все еще смотрела на него, как если бы ждала, что он скажет что-то простое и правильное. Борис кивнул, сказал, что сейчас вернется, и вышел в коридор.

Он постоял несколько секунд, приходя в себя от увиденного. У кулера висела пустая пластиковая туба от стаканчиков. Борис провел пальцем по ее гладкой стенке, убедившись, что внутри действительно пусто. Потом опустил руку и вернулся в палату.

– Вы нашли ее утром? – спросил он.

Ирина кивнула. Ей пришлось сделать вдох, прежде чем сказать:

– Да. Я подумала, что она спит на полу… Она раньше так делала в детстве, когда ей снились сны. А потом… – пальцы смяли бумагу в кулак. – Я поняла, что она не двигается. Ни дыхания, ни… ни ничего.

– Во сколько вы видели ее вечером последний раз? – Борис говорил мягко, почти бесшумно.

– В районе десяти. Она сидела за столом, дописывала английский. Музыку слушала. Сказала, что сама потом закроет окно и ляжет. Я ушла. Думала… просто обычный вечер.

– Я так понял, окно было открыто?

– Да. Настежь. Я ей говорила, простудится, но упрямая… – Ирина сжала смятую салфетку, словно могла задушить в ней все свое раздражение и страх.

Борис сделал пометку в блокноте.

– Что видно из окна?

– Дорога, соседние дворы. Да в принципе всю улицу видно, от поворота и до последнего дома в конце.

– Ночью или вечером слышали что-нибудь? Шаги во дворе, хлопки, крики?

– Собака у соседки пару раз лаяла, но у нее так часто. В основном было тихо. Рома заснул быстро, а я телек досмотрела и легла. Все было как обычно… – Ирина уткнулась взглядом в пол. – А утром вот…

– У Лизы раньше бывали обмороки? Ночные кошмары? Жалобы?

– Никогда. Она была… обычная девочка. Училась, гуляла с друзьями, ходила на музыку, на скрипку. Ничего такого. – Ирина уткнулась взглядом в сцепленные руки дочери. – Если бы я знала, что это последний нормальный вечер…

Борис дополнил свою запись в блокноте: "Родители не слышали ничего подозрительного. Окно было открыто. Она что-то увидела на улице?". Убрал ручку и поднял голову. У него складывался узор, пока еще неясный, но тревожный.

Он перевел взгляд на Лизу. От этой позы по спине прошел холод, ее не просто согнуло, а сломало изнутри. Ирина смотрела прямо на него, с надеждой, которая уже начинала гаснуть.

– Я… я не понимаю, что с ней, – сказала она. – Она не реагирует. А глаза… как будто смотрят мимо.

Тишина в палате стала гуще, воздух перестал двигаться. Борис не ответил. Но Ирина уже поняла, что он тоже не знает.

Дверь палаты приоткрылась, и в щель заглянул врач. Он жестом позвал Бориса выйти. Врач был невысоким, лет сорока пяти, с густыми бровями и резкими морщинами на лице. Волосы коротко стрижены, но на висках уже седина. Белый халат застегнут не до конца, под ним серая рубашка в мелкую клетку. На груди висел стетоскоп – головка отполирована до блеска пальцами, а резиновые трубки были уже чуть матовыми. У него был сосредоточенный взгляд, привычный для человека, который много видел.

– Сапрыкин, дежурный врач, – представился он и протянул руку. – Пойдемте, поговорим здесь.

Они отошли чуть в сторону, подальше от двери. В коридоре было тихо, только где-то дальше пропищал монитор и покатили каталку, грохнув колесом о стык плит. Сапрыкин прислонился плечом к стене, поправил стетоскоп и посмотрел прямо на Бориса.

– Состояние крайне необычное, – начал он. – Девочка без сознания. Контакта нет. Поза зафиксирована так, будто ее скрутили и забыли распрямить. Мышцы напряжены, как камень.

– Сколько она могла так пролежать? – спросил Борис.

– Всю ночь, не меньше, – врач говорил спокойно, но глаза у него были тревожные. – Смотрите: кожа на коленях и руках побелела, есть застой крови. Биохимия показывает разрушение мышц от длительного напряжения. За час такого не бывает. Это процесс, который идет непрерывно. Если так продолжится, продукты распада начнут отравлять кровь.

Он буднично, как человек, привыкший к тяжелым состояниям, но в голосе было неуверенное, тихое: “такого я не видел”.

Он помолчал, посмотрел в сторону палаты и продолжил:

– Мы пытались разогнуть позу, – продолжил он. – Очень осторожно, постепенно. Но тело не поддается. Честно скажу: чтобы распрямить ее полностью, пришлось бы ломать кости. Мы, разумеется, этого делать не стали.

Борис нахмурился.

– То есть… будто застывшая?

– Да. Есть такое понятие – кататония, – сказал Сапрыкин.

– Кататония? – переспросил Борис.

– Это психиатрический синдром. Человек застывает в одной позе и может находиться так часами, днями. Без реакции. Но обычно позы статичные: сидят, лежат, максимум вытянутая рука. А тут… – он развел руками. – Таких поз я еще не видел. Для подростка без истории психиатрии это совершенно не типично.

– И что это значит?

– Значит, что причина пока не ясна. Мы сделали КТ – ничего. Инфекций нет. Токсикологию ждем еще. Может быть, отравление или реакция на что-то редкое. Но честно? – врач посмотрел в глаза Борису. – Все слишком похоже на кататонический ступор, только в какой-то дикой форме.

– То есть, никакого насилия? – уточнил Борис.

– Никаких следов. Ни синяков, ни ссадин. Лицо чистое. Ногти целые. В дыхательных путях ничего. Она просто… застыла, – голос врача чуть сорвался, он сам не верил в сказанное.

Они оба помолчали. Борис достал блокнот и сделал короткую запись, чувствуя, как в животе скручивается неприятный холод. Сапрыкин тяжело вздохнул:

– За двадцать лет я видел все: инсульты, отравления, наркотические психозы. Но такого – никогда. По анализам буду держать вас в курсе.

Он снова посмотрел на дверь палаты и добавил:

– Мать держится на нервах. Поспрашивайте ее позже, может, что вспомнит.

Борис перелистнул страницу блокнота и поднял глаза:

– А если она не выйдет из этого? Что будет с телом, если так и останется?

Сапрыкин нахмурился, подбирал слова, но решил не смягчать:

– Сначала нарушится кровообращение. Оно уже нарушено – посиневшие руки и ноги вы сами видели. Потом начнут отказывать почки, сердце. Мышцы будут разрушаться, продукты распада попадут в кровь. Организм просто не выдержит.

Он помолчал и добавил:

– Мы делаем все, что возможно, – сказал Сапрыкин. – Поддержка сердца, почек, электролиты. Но если ступор не ослабнет, тело долго не выдержит. Это будет медленное умирание.

Борис кивнул, не отрывая взгляда.

– То есть счет идет на дни?

– Да. В лучшем случае – недели, – ответил Сапрыкин. – Но надежда есть. Иногда кататония проходит внезапно, будто выключатель щелкают обратно. Мы подключили все, что можем. Но… – он развел руками. – Я не знаю, что ее так скрутило.

Борис вернулся в палату. Ирина сидела на том же стуле, опустив руки на колени. Лицо ее стало еще бледнее. Он решил осмотреть Лизу: он обошел вокруг медленно, стараясь ничего не нарушить, внимательно отметил положение рук, плеч, неестественный изгиб шеи. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что перед ним, казалось тело забыло, как быть живым.

Он наклонился к лицу. Глаза у Лизы были открыты и смотрели мимо, в одну точку на стене, без попыток сфокусироваться. Борис задержал взгляд, выискивая хоть малейшее движение, и в этот момент Лиза моргнула – один раз, спокойно, без тени судорожности, а затем взгляд на секунду повернулся к нему. Он едва заметно дернулся, только плечи чуть изменили линию, и тут же моргнул сам.

Когда он снова поднял глаза, Лиза снова смотрела туда же, куда прежде, будто ничего не произошло. Борис медленно выпрямился и перевел взгляд на Ирину – та сидела неподвижно, с опущенными плечами, и, казалось, ничего не заметила. Он беззвучно выдохнул и сделал шаг назад.

– У Лизы был телефон? – спросил он, стараясь говорить мягко.

– Был… – она кивнула и потянулась к сумке. Дрожащими пальцами достала смартфон в розовом силиконовом чехле. Шнур наушников торчал из кармана, провод весь спутался в узлы. – Вот. Я его взяла, когда мы сюда ехали. Подумала, может ей понадобится, когда очнется…

Она протянула телефон Борису, стараясь не смотреть на экран.

– Можно? – уточнил он.

– Конечно. Делайте что нужно. Только… – Ирина сжала пальцы, – если там что-то странное… скажите мне. Не скрывайте от меня.

– Обязательно, – едва слышно сказал Борис, принимая телефон.

Экран был теплый от ее ладони. Он ткнул по экрану и тот ожил. На заставке – селфи Лизы с подружкой: две девочки, прижавшиеся друг к другу, смеются, щурятся на солнце. Вверху индикатор батареи показывал двадцать два процента. Борис почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Вся живость этой фотографии резко контрастировала с тем, что он только что видел на кровати. Он убрал телефон во внутренний карман куртки.

– Я посмотрю. Позже свяжусь с вами.

Ирина кивнула, словно слова давались ей с трудом.

Борис вышел через боковой выход, тот, что ведет не на центральную парковку, а на узкую дорожку среди старых кленов. Двери за спиной мягко хлопнули, оставив внутри запах антисептика и гул приборов. На улице воздух был уже свежий и прозрачный, но после палаты казался слишком пустым. Как будто что-то важное осталось там, за стеклом.

Он остановился на крыльце. Под ногами потрескавшиеся ступени, между плитами рос мох. Из-под земли тянуло сыростью. В ветвях деревьев сидели птицы и молчали, что-то слушали вместе с остальными.

Город впереди был светлый и спокойный. Дома стояли теми же рядами, заборы, крыши, вывески магазинов. Ничего не изменилось. Но казалось, что все смотрит на него.

На тротуаре прошла женщина с пакетом. Глянула на него мельком и так же быстро отвела глаза, как если знала, что не стоит задерживаться. Чуть дальше у остановки двое мужчин говорили вполголоса, но когда Борис пошел мимо, замолкли. Воздух был не враждебен, но насторожен, город прислушивался к каждому шагу, к каждому движению.

Он достал телефон Лизы из кармана и на секунду задержал взгляд на выключенном экране. Розовый силиконовый чехол, маленькая наклейка на углу, чуть стертая. Вещь из обычной подростковой жизни, но теперь казалось, что она весит больше, чем должна.

Борис сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Ощущение было таким, как будто он переступил границу. Вчера работа была работой – привычной, понятной, со схемами, протоколами, логикой. А сейчас все стало зыбким. Казалось, город повернулся к нему другим лицом, ждал, что он сделает следующий шаг.

И он уже знал – это дело не из тех, после которых вечером закрываешь дверь кабинета и забываешь. Оно уже вошло внутрь и сидело под кожей, как что-то, от чего не отмахнешься. И отступать теперь было некуда.

Борис пошел к машине. Ветви кленов шелестели над головой, и шорохи казались слишком заметными в этой тишине.