Читать книгу Крест Верхолесья - - Страница 5

Борис вернулся в отдел, когда день уже начал клониться к вечеру. Солнце медленно заходило за крыши пятиэтажек, тени вытягивались по асфальту, и воздух становился более плотным, словно город устал вместе с ним. Внутри помещения стоял привычный запах бумаги, старого дерева и чуть выдохшегося чая – смесь, которая не менялась десятилетиями и была такой же частью отдела, как облезлая краска на подоконниках.

Он открыл дверь своего кабинета, повесил куртку на спинку стула, включил настольную лампу. Мягкий желтый свет осветил стол, заставленный папками, разложенными карандашами и блокнотом, в который он всегда записывал все – даты, слова, паузы в разговорах, детали, которые можно было пропустить, если слушать поверхностно.

Первым делом Борис подписал протокол выезда на вызов, затем коротко отчитался начальнику без лишних эмоций, только факты: состояние девочки стабильное, но критическое; причина неизвестна; насилия не обнаружено. Начальник слушал молча, чуть покачивая ногой и глядя куда-то поверх Бориса, будто уже решая, кого и о чем предупредить. Он не задал ни одного вопроса, только кивнул и отпустил. Но Борис уловил ту самую нотку в голосе, которую понимают только следователи: разберись и сделай это тихо. Верхолесье не любило, когда его тревожили.

Вернувшись к себе, он открыл ноутбук и начал отправлять запросы. Администрации – есть ли на Лесной рабочие камеры и кто отвечает за доступ к записям. Горсвету – сведения о ночном освещении на улице: какие фонари работали, какие нет. Операторам связи – детализацию звонков и сообщений Лизы за последние сутки, если вдруг что-то было удалено. Классному руководителю – расписание, последние отметки, изменения в поведении, с кем сидела, с кем общалась.

Затем он оформил постановление на осмотр комнаты как возможного места происшествия. Криминалистов утром не вызывали: все выглядело как странный обморок, а не как преступление. Теперь ситуация изменилась. Он направил дежурную группу снять отпечатки, проверить поверхности, дверные ручки, выключатели, подоконник, собрать возможные микроследы. Смысл появится только потом. Сейчас надо просто собрать все.

Он работал молча, сосредоточенно. Печатал, писал, перекладывал папки, иногда останавливаясь на секунду, чтобы взглянуть в окно. За стеклом тянулся задний двор отдела – голая земля, на которой давно ничего не росло, скамейка для перекуров и бетонная стена гаража, потемневшая от времени. Солнечные свет от заката ложился на пол кабинета ровными полосками, делая его будто разделенным на секции – свет здесь, тень там.

Телефон Лизы лежал рядом с блокнотом, экран был темный. Иногда Борис машинально касался корпуса, просто чтобы убедиться, что он все еще здесь. Он пока не хотел смотреть дальше переписки – слишком рано, слишком много неизвестного, слишком хрупкое ощущение узора, который только начинает проявляться.

Он перевернул страницу блокнота и записал спокойным почерком:

"Лиза лежала в позе перед окном. Время 23:02. Собака лаяла. Улица обычная, пока подозрений нет. Соседи?"

Он посмотрел на записи еще раз. В животе неприятно потянуло – знакомый сигнал, что здесь будет не быстро.

Дверь открылась без стука, как это бывало почти всегда. В кабинет вошел Костя Жилин, высокий, чуть сутулый, в темно-синей толстовке поверх служебной рубашки. Волосы были растрепаны, как у человека, который много думал и не замечал жестов. В в руке – неизменная кружка, по которой в отделе узнавали его быстрее, чем по удостоверению.

– Ну что, Сухов, и снова здравствуй. Я ведь жду, когда ты наконец поймешь, что нормальные люди отсюда бегут, а не возвращаются.

Борис поднял глаза от документов, и уголки губ едва заметно дрогнули.

– Я, между прочим, вернулся добровольно.

– Вот это-то и пугает, – Жилин поставил свою кружку на край стола и сел рядом, вытянув ноги. – Добровольно возвращаются только двое: те, кого дома кто-то ждет, и те, кому больше некуда. Ты у нас какой вариант?

– Ты прекратишь меня психоанализировать или ждать бесполезно?

– Бесполезно, – Жилин пожал плечами. – Я так отдыхаю.

– Сразу начал глубоко копать, – Борис откинулся на спинку стула. – А я думал, ты чай принес, как нормальный человек.

– Как нормальный человек – принес, – Жилин поставил на стол термос. – Но чай у нас, как ты помнишь, со смыслом. Для настроения.

Жилин открутил крышку термоса и налил то, что было внутри. Борис сделал глоток и поднял бровь.

– Ясно. Все тот же чай… с секретом.

– Ну а какой еще, – Жилин усмехнулся. – Пойдем перекурим?

– Я же бросил, – сказал Борис. Он снова сделал глоток.

На секунду в кабинете повисла такая теплая домашняя тишина, какой почти не бывает на работе – когда люди говорят не потому, что надо, а потому, что рядом тот, кто не требует объяснений.

Потом Жилин перескочил на другую тему так же просто, как всегда умел. Он отпил и поставил кружку на стол, затем медленно провел пальцем по ободку

– Знаешь, я последнее время думаю, будто город все же стал другим. – Он говорил спокойно, но взгляд ушел куда-то в сторону окна. – Как-то шевелится под кожей. Вот с утра, например, вызывают нас: “в подвале кто-то плачет”. Приезжаем – кошка сидит на трубе и орет на весь дом, а хозяйка уверена, что это душа ее покойного мужа вернулась попросить прощения.

Он коротко усмехнулся, но без веселья, скорее по привычке.

– Днем другая бабка звонит и заявляет, что сосед сглаз сделал, потому что у нее помидоры на рассаде вянут. А вечером подростки носятся по чердакам, ищут клад или привидение, смотря у кого фантазия богаче.

Борис тихо усмехнулся в ответ.

– Ты же сам всегда говоришь: Верхолесье без баек – это уже не Верхолесье.

– Говорю, – согласился Жилин и потер шею ладонью, как будто там что-то тянуло. Его голос стал тише. – Только одно дело байки, которыми пугают первоклашек. А другое, когда люди вдруг начинают смотреть по углам и молчать. Понимаешь?

Он поднял глаза на Бориса. Взгляд стал серьезнее, чем слова.

– Молчат, а видно, что боятся. И даже не знают, чего именно.

Он замолчал на пару секунд, собирая в голове то, что нельзя сказать прямо.

– Все говорят, город у нас маленький, но память у него длинная, – продолжил он. – И когда она просыпается, лучше стоять в стороне.

Они сделали по глотку. Напиток обжигал, оставляя теплое послевкусие где-то глубже, чем чай обычно оставляет. Жилин поставил кружку и выдохнул. Борис кивнул. Ничего не нужно было добавлять.

Борис развернул блокнот.

– По девочке расскажу, но прежде, давай попробуем собрать версии, чтобы не бегать по кругу.

– Давай, – Жилин сел ровнее, готовый слушать.

– Первое, что приходит в голову – наркотики. Что-то новое. Спайс, соли, синтетика, – Борис говорил спокойно, без нажима. – Галлюциногенные реакции бывают странными.

– Бывают, – согласился Жилин. – Но для этого должны быть поставки. А в городе даже обычной марихуаны днем с огнем не найдешь, не потому что все честные, а потому что здесь каждый знает каждого. Новое вещество появилось бы – я бы услышал. Или хотя бы видел, как подростки начинают вести себя… по-другому. Этого нет.

Борис сделал пометку и продолжил:

– Тогда рассматриваем психиатрию. Кататония, стресс, перегрузка, ступор… истерия. Такое встречается.

– Встречается, – согласился Жилин, слегка покачав головой. – Но истерия не сгибает человека в такую позу, Боря. Она не ломает тело так глубоко, без борьбы, без крика. Психика может выключить голову, но она не делает из человека камень.

Борис перевернул страницу.

– Хорошо. Тогда секта. Подростки любят все мистическое. Ритуалы, духи, старые дома, легенды. Могла быть связь?

Жилин усмехнулся мягко, почти нежно, как над чем-то знакомым.

– Если бы здесь была секта – я бы пил у них чай каждое утро, – сказал он. – Город маленький. Слишком маленький для тайных сборищ. Тут если две бабки сговорятся съездить в церковь в один день, то уже весь район считает, что они что-то замышляют.

– То есть “нет”, – подытожил Борис.

– Нет, – повторил Жилин спокойно. – Пока нет.

Наступила пауза. Та, в которой оба понимали: логика не срабатывает.

Жилин чуть притих, долго смотрел на окно, где полосы света от жалюзи легли на пол.

– Понимаешь, Боря, – сказал он наконец, – для того чтобы что-то объяснить, надо верить, что объяснение существует. А здесь… – он развел руками, но не театрально, а просто констатируя. – Здесь иногда сначала что-то случается, а уже потом начинают искать причины. И часто не находят.

Борис закрыл блокнот и посмотрел на него строго, по-дружески.

– Значит, ты предлагаешь философию вместо работы?

– Предлагаю не спешить делать выводы, – тихо ответил Жилин.

Костя допил чай, поставил кружку на край стола и потер ладонью шею – привычное движение, когда он собирался сказать что-то вроде шутки, но не совсем.

– Странное дело получается, – произнес он, глядя на стол, словно слова были написаны там. – Но ты только не заройся в него с головой. Я тебя знаю: начнешь копать и пока до самого дна не дойдешь, не успокоишься.

Борис чуть усмехнулся краем рта.

– Работа у меня такая.

– Работа, – передразнил Жилин, но без колкости, почти тепло. – Тебе бы хоть раз после смены не протоколы переписывать, а просто пива выпить. Или на рыбалку съездить. Живой же человек.

– Так зови.

– Зову, – Жилин оживился сразу, как будто ждал именно этого слова. – Сегодня, в восемь. “Пристань” помнишь? У берега, где раньше лодки брали. Пивас там нормальный, не разбавляют. Людей мало. Посидим. Поговорим. Я тебе расскажу, как у нас тут все… ну, как всегда.

Борис на секунду задумался как человек, который мысленно сверяет часы с чем-то внутри. А потом кивнул.

– Договорились.

Жилин поднял кружку, чокаясь с ним через воздух.

– Вот и отлично. А то ты опять тут со своими анализами и кататониями запутаешь полгорода и сам себя. А все было проще всегда: немного пива, шуток, вечерних разговоров ни о чем.

Борис поднялся, застегнул куртку, движение спокойное, выверенное.

– До встречи.

– До встречи, Сухов, – сказал Жилин.

На улице уже тянуло вечерней прохладой. Воздух пах мокрой листвой и бензином. Борис шел к машине, чувствуя, как за день город стал плотнее. Шумел, гудел, дышал рядом, как живое существо.

Вечером к восьми “Пристань” уже дышала теплым пивным запахом. Низкий зал с деревянными стенами, в углу старые фото рыбаков со щуками, над баром выцветшая табличка с меню.

За окнами виднелась река. Вода была темной, фонари отражались в ней тусклыми пятнами, и поверхность едва заметно двигалась. За стойкой гремели кружками, где-то на кухне стрекотала фритюрница. Людей было немного: пара мужиков с картами, компания женщин в возрасте и двое молодых студентов с ноутбуком, делавших вид, что им тут удобно учиться.

Они с Жилиным заняли стол у окна. Бармен без лишних слов поставил две кружки и тарелку жареной картошки с луком и колбасками. Пена медленно оседала, оставляя мелкие мокрые круги на стекле. Жилин с удовольствием отпил, кивнул в сторону зала, как будто показывал свой маленький мир.

– Вот и терапия, – сказал он. – Две кружки и город уже не такой страшный. И даже дружелюбный.

– Город никогда не был страшным, – ответил Борис и тоже сделал глоток. Пиво оказалось вкусным и холодным.

– Это ты сейчас так думаешь, – усмехнулся Жилин. – Пока у тебя в делах одна девчонка с непонятной позой. Подожди недельку, и вспомнишь, почему у нас все крестятся даже на новые фонари.

Они немного помолчали, слушая, как за спиной с силой кидали карты в стол и кто-то вполголоса пробурчал, что козыри снова не идут. Борис отодвинул тарелку, вытер ладони салфеткой, посмотрел на Жилина поверх кружки.

– Ты не просто так это начал. Договаривай. Я все равно в такие вещи не верю. У Лизы либо токсикология что-то покажет, либо психосоматика. Подростки такое умеют.

– Ты в своем стиле, – сказал Жилин и потер подбородок. – Без чудес, только факты. Тогда слушай. Был у меня один дом на Прибрежном. Старик жил. Не пьющий, не буйный, тихий совсем. И вот однажды он как-то… повел себя странно. Совсем странно.

Жилин сделал еще пару глотков, поставил кружку на стол и задумчиво повертел ее, глядя, как по стеклу стекает пена.

– Сначала соседи пришли. Говорят, неделю как не выходит. Свет ночью горит, днем нет. Кошка воет, будто не кормят совсем. Ну, я подумал – старик помер, бывает. Взял дежурного, поехали.

Он чуть подался вперед, как если бы снова там стоял.

– Дом старый, перекошенный, еще с печкой. Мы постучали – тишина. Дверь изнутри заперта. Я через окно пролез, и вот что вижу: в кухне стоит миска с недоеденным супом, ложка в ней ржавая, телевизор включен, на экране – снег, как будто канал не ловит. Все, как будто человек просто вышел и не вернулся. Только странно одно – в доме холодно, хотя печь еще теплая.

Борис слушал молча, не перебивая. Только кивнул, мол, рассказывай дальше.

– Ну, я обошел все. Ни в комнате, ни в прихожей никого. Иду к подвалу. Замок – изнутри на крюк. Открыть можно, только если ты уже там. Вскрыли. Я спустился, фонариком свечу, а он сидит. Прямо у стены, на мешке с картошкой.. Руки на коленях, глаза открыты. И улыбается, понимаешь? Улыбается, будто рад, что мы пришли.

Он замолчал, сделал еще глоток.

– Только вот мертв уже сутки как.

Борис поднял брови.

– Отчего?

– Сердце. Медэксперт сказал, умер спокойно, без боли. Только непонятно одно: как он туда попал и зачем закрыл за собой дверь. Ни следов борьбы, ни суеты. Просто спустился и сел.

Жилин потер пальцами виски.

– А еще на стене над ним были царапины. Не поверхностные, а глубокие, как кто-то проводил рукой и давил. Мы сначала решили, что крысы. Но следы крупные. Слишком крупные. Пять линий. Ровно как от пальцев.

– Может, он психанул, – предположил Борис. – Возраст, одиночество. Люди ведь иногда сходят с ума тихо.

Жилин кивнул.

– Может. Только знаешь, что странно? Его кошка через день тоже пропала. Нашли потом в подвале, где он сидел. Села на то же место и не уходила, пока не сдохла.

– Вот тебе и Верхолесье. Тут даже кошки помнят то, чего люди не хотят, – сказал Жилин негромко. Он говорил без мрачного пафоса, просто констатировал, как факт погоды.

Борис едва заметно кивнул. Костя еще немного помолчал, ковыряя ногтем запотевшее стекло, и нехотя продолжил:

– Хотя… есть одна деталь. – Он не стал менять позы, просто голос чуть сдвинулся вниз. – Через месяц после того, как старика похоронили, соседи копали огород. Ну, знаешь, весна, картошку сажать. И там… нашли его дочь. Ту, что пропала за месяц до этого. И весь город искал. И лес смотрели, и волонтеры приезжали. А она – вот, рядом была. Всю дорогу.

Он не менял интонации, не посмотрел на Бориса – сказал так, будто рассказывает, что картошка в том году выдалась мелкая.

– Эксперты написали, что умерла раньше его. А он потом в подвал пошел. Сам. – Он чуть пожал плечами. – И сидел там так тихо, будто… понимал.

Борис сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается в груди.

Жилин снова провел пальцем по краю кружки.

– Оно… – он слегка повел рукой в воздухе, пробуя подобрать слово, но так и не нашел. – Как будто все стало на свои места.

Борис смотрел на него и молчал. Этого было достаточно.

Снаружи ветер цеплял воду, и по окну текли светлые дрожащие полосы от фонарей.

– Ладно, – сказал Жилин наконец и улыбнулся легко, почти беззаботно. – Пей давай. И ешь, а то остынет, невкусно будет. И вообще, слишком много думаешь. Город тут небольшой – ему это слышно.

Борис вернулся домой ближе к одиннадцати. Подъезд пах пылью, старой краской и теплом чьей-то еды – кто-то недавно жарил лук. На площадке горела одна лампа, тусклая, желтоватая, как если сама к вечеру устала.

У батареи лежала дворовая трехцветная кошка. Увидев его, она приподняла голову и осторожно замурчала. Борис достал из кармана салфетку с несколькими кусочками жареной колбаски, оставшимися с бара, развернул и положил рядом. Кошка сначала понюхала, потом осторожно потянулась и начала есть. Он провел ладонью по ее спине несколько раз.

Борис поднялся на второй этаж и вставил ключ в замок. Он открыл дверь аккуратно, чтобы не будить отца, но в квартире еще горел свет на кухне.

Отец сидел за столом в вязаном жилете, в руках кружка с чаем. Крышка сахарницы была открыта, ложка оставила следы на столешнице. На подоконнике – распахнутые настежь форточки, сквозняк чуть шевелил занавеску. Радио на табуретке шипело фоном, кто-то там тихо говорил о погоде и давлении – вечная тема.

– Вернулся, – сказал отец, не поднимая глаза. Голос ровный, но в нем чувствовалась усталость.

– Вернулся, – отозвался Борис и повесил куртку на стул.

Он молча налил себе чая и достал лекарства. Все происходило привычно, как ежедневный ритуал. Отец взял таблетки аккуратно, как если это было что-то хрупкое.

– Тяжелое у тебя дело, – сказал он вдруг, глядя в кружку, словно там отражался ответ. – По лицу вижу. Да и… весь город уже в курсе. С детьми всегда страшно.

Борис замер на секунду, опершись ладонями о край стола.

– Пока ничего непонятно, – сказал он спокойно.

Отец кивнул, он понимал и эту фразу, и то, что за ней.

– “Пока” – оно, знаешь… редко бывает пока, – произнес он. – Если уж что-то пришло, то оно не уйдет само.

Они сидели так какое-то время.

Борис налил отцу еще чаю, потом присел напротив, обхватив пальцами кружку, просто чтобы держать тепло.

– Ты хоть поел? – спросил отец.

– Да, – ответил Борис легко.

– Ну и хорошо, – сказал отец и посмотрел на него так, будто помнил его еще маленьким с разбитыми коленями, с украденными яблоками, с глазами, которые тогда были проще.

Они молчали, прислушиваясь к редким звукам ночи, далеким машинам, шагам по двору, хлопку двери где-то на первом этаже.

Борис помыл посуду и пошел в ванную, где долго стоял под горячей водой, пока она не сбила с плеч дневную тяжесть. Зеркало запотевало, очертания лица расплывались, и в этом было даже что-то успокаивающее, ведь можно было на минуту не узнавать себя.

Когда он вышел, в квартире почти не было звуков. Только из спальни доносилось рваное покашливание и редкий, хрипловатый вдох. Отец спал, медленно и тяжело, как человек, привыкший бороться даже во сне. Борис прикрыл дверь спальни ладонью, чтобы не скрипнула.

В зале стоял раскладной диван, в сложенном виде он казался слишком узким, почти детским. Борис разложил его, поправил ножки, постелил свежее белье. Белизна простыни резала глаза после полумрака коридора.

На столике у стены лежали его вещи: телефон, ключи, блокнот. Ручка, зажатая между страниц, чуть торчала наружу.

Он подошел к окну. Во дворе колыхались деревья, ветки медленно раскачивались, что-то шептали друг другу. Дворовые фонари давали желтый свет, от которого асфальт казался влажным. Дома напротив стояли темные, только в двух окнах горел свет – один голубой от телевизора, другой теплый кухонный.

И вдруг он снова увидел то утреннее окно. Лизина поза, холодный пол, занавеска, которая легонько дышала от ветра. И как он сам стоял в проеме, глядя вниз на улицу. На пустую улицу. Все таки увидела ли она что-то там, в темной улице, едва освещенной? И если да, то что?

Он вдохнул глубже. Перебрал в уме: 23:02 – переписка оборвалась. Окно настежь. Ни следов, ни шума. Поза, невозможная для живого тела.

Он не искал пока объяснений. Просто фиксировал. Привык так – не раскладывать на смыслы раньше времени. Сначала узоры, а потом причины.

Борис закрыл шторы. В комнате стало чуть темнее. Он лег. Простыня была холодной, но быстро прогрелась. Спина утонула в жестком диване. Рука легла на грудь и удерживала дыхание ровным. Полоска света от уличного фонаря прорезала потолок. Она едва заметно дрожала, когда мимо проезжали машины.