Читать книгу Крест Верхолесья - - Страница 4

Борис свернул с центральной улицы на Лесную. Здесь город по ощущениям замедлялся: дорожное покрытие заканчивалось, начиналась накатанная гравийная колея, камни звенели под арками машины. Дома стояли далеко друг от друга, за заборами – теплицы, вкопанные бочки, яблони с кривыми ветками. Пахло влажной землей и тонкой гарью – кто-то с утра распаливал кастер на огороде. Некоторые дома были новыми и аккуратными, один стоял в ремонте, а другие уже доживали свои последние годы. Когда Борис подъехал к дому, створки занавесок у соседей уже зашевелились. Сначала одна в доме напротив. Потом еще две через пару дворов. Кто-то вышел на крыльцо “случайно” покурить. Кто-то шел с ведром, хотя оно было пустое.

У дома Соловьевых стоял Роман. Рабочая заводская форма, покрасневшие от инструмента руки, лицо серое от усталости. Он ждал, не двигаясь, будто так стоял уже давно.

– Отпросился с работы ненадолго, – сказал он вместо приветствия. Голос был низкий, сорванный. – Хотел, чтобы вы сами все посмотрели. Пока ничего не трогали.

Борис кивнул и прошел за ним в дом. Здесь было тихо. На столе стоял остывший чай. На стуле – Лизина куртка. На стене – фотография: трое на берегу реки, солнце, лето, смех. У фотографии было слишком много света для этого дома.

– Спасибо, что не тронули ничего.

– Как было, так и оставили.

Роман кивнул, но было видно, что держится он только по инерции, как человек, который еще не понимает, что произошло.

Комната девочки была аккуратной. На кровати так и лежала сложенная одежда, на столе тетрадь, оставленная раскрытой с незаконченными строками на английском. Окно все еще было настежь, и занавеска обдувалась ветром мягко и медленно. Борис подошел ближе. На ковре, где лежала Лиза, ворс был примят в нескольких местах так, что можно было отчетливо нарисовать, где были колени, а где лоб. Заметно для того, кто знал, что здесь произошло.

– Ирина говорила, что вечером все было нормально? – спросил Борис.

– Нормально, – Роман оперся рукой о косяк.

– Поела, посмеялась. С подружкой в телефоне переписывалась. Уроки делала. Музыку слушала. Потом сказала, что сама все выключит и ляжет. Мы легли около одиннадцати. – Он сглотнул, глядя куда-то в пол. – Мы не слышал ни шагов, ни двери.

Борис кивнул и подошел к окну. Ветер шевелил ветки. Ничего необычного. И вдруг он заметил движение. В окне дома через дорогу, на втором этаже, за мутным стеклом стоял кто-то. Темная фигура, с опущенными плечами. Лица было не разобрать из-за блика. Борис моргнул. Фигура исчезла. Возможно, просто отошла вглубь комнаты.

Он отошел от окна и обвел комнату взглядом, уже иначе, не просто смотря, а отмечая детали. Он подошел к столу и посмотрел на то, что на нем лежало: раскрытая тетрадь, ручка, обрывок бумажки с начатой фразой. Он поднял лист, не читая текста. Его интересовал нажим, ровность строки, темп движения руки. Почерк был спокойный.

Затем он провел пальцами по кромке стола. Пыль лежала ровно, без пропусков. Это означало, что за стол не хватались и не опирались, не вставали рывком и не падали на него.

У ножки кровати лежала резинка для волос. Она не была брошена, просто скатилась. Борис поднял ее и положил на край тумбочки, так, как она, вероятно, лежала прежде.

После этого он открыл дверцу шкафа. Внутри вещи висели аккуратно, плечики стояли на одинаковом расстоянии. Значит, одежду не перебирали в спешке. Он закрыл дверцу и выпрямился. Теперь он повернулся к Роману.

Он глубоко вдохнул, проглатывая воздух, и сказал:

– Я позже свяжусь с вашей женой снова. Пока, пожалуйста, ничего не трогайте. Особенно окно и пол.

– Понял, – коротко ответил Роман.

Борис вышел во двор. Он машинально посмотрел на забор напротив и заметил на скамейке пожилую женщину в сером пальто. Сидела молчаливо, сложив руки на коленях. Когда их взгляды встретились, она мягко улыбнулась, как будто знала его.

Борис подошел ближе, вглядываясь в лицо женщины. Она была лет семидесяти, может чуть меньше – из тех, кого в Верхолесье называют “старушками без возраста”. Пальто, аккуратно застегнутое на все пуговицы, волосы убраны под платок, ладони тонкие, с выступающими венами. На коленях лежала старая авоська, в ней блестели зеленые яблоки.

– Добрый день, – сказал Борис, останавливаясь у калитки.

– И тебе, Боренька, – спокойно ответила она. Голос тихий, немного сиплый, но теплый, как у тех, кто говорит с ребенком.

Борис удивленно моргнул.

– Простите… мы знакомы?

– А как же, – женщина улыбнулась чуть шире. – Ты же с Прибрежного. Суховы жили в третьем доме, если память не подводит. Ты еще мальчишкой яблоки у меня в саду воровал.

Он замер, не зная, что сказать. В памяти и правда всплыло: старый дом, забор, яблони, запах дыма по вечерам. Только имя вспомнить не мог.

– Вы… простите, как вас зовут?

– Евгения. Просто баба Женя, – ответила она и посмотрела в сторону дома в конце улицы. – Давненько здесь не была. Вроде все поменялось, а вроде и все то же самое. Только тише стало.

Борис невольно проследил за ее взглядом. Дом выглядел старым, но со свежими пластиковыми окнами.

– Вы же где-то тут живете? – спросил он, чуть нахмурившись.

– Раньше жила. Теперь вот так… хожу, смотрю, вспоминаю, – она повернулась к нему.

– А ты теперь в полиции, да? Хорошее дело. Все видишь, все знаешь.

Борис коротко усмехнулся.

– Видеть – не значит понимать.

– Это точно, – кивнула баба Женя. – В Верхолесье много чего видно, а понять можно не все. Город ведь старый, он помнит больше, чем люди.

Она говорила спокойно, будто между делом, но в голосе звучала странная уверенность. Борис хотел что-то уточнить, но она уже поднялась.

– Вы… простите, вы не родственница Соловьевых? – спросил он.

– Нет, нет. Просто соседка. Слышала про девочку. Все мы думаем, что все еще будет впереди, а потом вдруг…, – сказала она и поправила платок. – Пойду я.

Она двинулась вдоль забора, шаги легкие, едва слышные.

Борис сел в машину и пару минут сидел неподвижно. В голове крутились слова врача – мышцы, застывание, кататония. Он посмотрел на телефон в розовом чехле, лежащий на коленях, и наконец разблокировал его.

Борис открыл мессенджер и пролистал переписки. Последняя была, судя по всему, с одноклассницей, записанной просто “Анька”. Сообщения были обычные, ровные, такие, из которых складывается тихая повседневность: они обсуждали домашнее задание, смеялись над роликом из интернета, жаловались на математику, строили планы на субботу – “пойти к речке, просто так, погулять, посидеть, пофоткаться”. У этих сообщений был живой темп: вопрос и ответ, шутка и реакция, смайлик, снова смайлик.

А потом в одиннадцать часов вечера этот ритм внезапно оборвался.

Анька написала: “ну ты че, спать ушла уже?” – и через пару минут: “лииииз”. Потом через десять: “алло? я жду”. А позже короткое: “ответь хоть точкой”. И на этом все.

С Лизиной стороны была тишина. Не удаленные сообщения, не выключенный телефон, не злость и не обида. Просто место, где мгновенно прекращается движение, как если бы человек шагнул в другую комнату и не вернулся.

Борис задержал взгляд на времени: 23:02. Ирина говорила, что примерно за час до этого она заходила к Лизе, а та сказала, что сама закроет окно и тоже ляжет.

Он положил телефон обратно в карман и посмотрел перед собой. За стеклом тянулась та же улица, спокойная и обычная. Он медленно достал блокнот и без лишних эмоций записал:

“Переписка с Аней. прерывается в 23:02. Затем отсутствие реакции. Проверить звонки. Проверить соцсети. Поговорить с Аней.”

Пока он писал, телефон глухо вибрировал в кармане и издавал звуки. Новые сообщения, новые попытки достучаться до девочки. Кто-то уже знал, что Лиза в больнице, но никто не понимал, что с ней. Одни и те же слова повторялись разными голосами:

“Лиз, ответь”, “Ты завтра будешь?”, “Ты норм?”.

Он выключил звук, чтобы не слышать их.

Несколько минут Борис просто сидел, слушая, как в остывающем двигателе коротко щелкают металлические детали. Воздух в машине был неподвижный, как будто даже он не решался шевельнуться.

Он невольно вспомнил комнату. Там все было на своих местах: стол ровный, вещи в шкафу не тронуты, постель аккуратная. Слишком аккуратная. Так не бывает, когда что-то происходит внезапно. Это ощущение не объяснялось словами, но опыт уже подсказывал ему запомнить именно это.

Борис тронулся с места. На последок он снова поднял взгляд на улицу. Дома тянулись вдоль дороги одинаковыми силуэтами и смотрели в ответ. В конце улицы стоял тот самый дом со свежими пластиковыми окнами и старым, уже почерневшим чердаком.