Читать книгу Манускрипт мертвого поэта - - Страница 2

– Monsieur Volokhov, позвольте, – голос статского советника Ключарёва, мягкий и вкрадчивый, как бархат на обивке его кресла, вырвал Евгения из полудрёмы. – Вы, кажется, полагаете, что мой Николя уже постиг все тонкости спряжения французских глаголов?

Евгений Волохов медленно открыл глаза. Солнечный свет, бледный и водянистый, какой бывает в Петербурге даже в ясный день, пробивался сквозь высокое окно гостиной, ложился на персидский ковёр и золотил пылинки, лениво танцующие в воздухе. В комнате пахло воском, дорогим табаком и, кажется, скукой. Неподвижный, застывший воздух больших, редко проветриваемых домов.

– Отнюдь, Пётр Игнатьевич, – ровно ответил Волохов, переводя взгляд на своего ученика. Николя, четырнадцатилетний юноша с бесцветными глазами и уже наметившейся отцовской осанкой, старательно выводил в тетради фразу: "Le chat est sur la table". Кот на столе. Великая премудрость. За освоение этой истины Волохов получал два рубля серебром в час – достаточно, чтобы платить за съёмную комнату на Гороховой и не умереть с голоду.

– Он уже полчаса выводит эту простую фразу, – не унимался Ключарёв, откладывая в сторону газету "Санкт-Петербургские ведомости". – В его годы я уже читал Вольтера в подлиннике. Без запинки.

Волохов промолчал. Он знал, что в годы своего отрочества Пётр Игнатьевич, скорее всего, гонял голубей где-нибудь в тверской деревне и о Вольтере слыхом не слыхивал. Но теперь статский советник служил в Коллегии иностранных дел, имел дом на Английской набережной и твёрдое убеждение, что знание французского – это не просто навык, а знак принадлежности к избранному кругу. Сыну своему он прочил блестящую карьеру, а потому нанял лучшего учителя, которого смог найти по рекомендациям, – отставного гвардейского офицера, блестяще образованного, но с какой-то "червоточиной" в биографии.

Эта "червоточина" и была причиной, по которой Евгений Волохов, тридцати двух лет от роду, бывший поручик Семёновского полка, кавалер ордена Святой Анны, сидел здесь и слушал рассуждения Ключарёва о пользе просвещения.

Память услужливо подбросила картину двухлетней давности. Кабинет полкового командира, запах сургуча и конской сбруи. Лицо графа Палена, холодное и непроницаемое, как гранитные плиты набережной. И его слова, тихие, почти отеческие: "Евгений Андреевич, ваша честность делает вам хвалу. Но государство – механизм сложный, и не всякая правда ему на пользу. Вы вскрыли хищение в интендантстве. Браво. Но вы потянули за ниточку, которая ведёт слишком высоко. Оставьте это. Вы служите государю, а не отвлечённой справедливости".

Он не оставил. Он написал рапорт, где подробно изложил, как полковые поставщики, пользуясь покровительством весьма высокопоставленных особ, продавали гнилое сукно и негодный порох, набивая карманы золотом, которое должно было идти на нужды армии. Он назвал имена, привёл доказательства. Он верил в закон и честь мундира.

Через неделю его вызвали снова. Рапорт лежал на столе командира, нетронутый. Ему предложили выбор: перевод в дальний гарнизон с туманными перспективами или отставка "по состоянию здоровья" с сохранением пенсии. Он выбрал второе. Его "излишняя честность" оказалась болезнью, несовместимой со службой.

С тех пор он жил в Петербурге частным человеком. Пенсии едва хватало, чтобы не просить милостыню. Гвардейские друзья поначалу заезжали, звали на обеды, но быстро поняли, что отставной поручик – фигура неудобная. Он слишком много знал и слишком мало говорил. Постепенно визиты прекратились. Остались уроки, переводы и редкие, весьма деликатные поручения от тех, кто помнил его прежнюю хватку и не боялся его репутации. Найти пропавшего должника, проверить неверную жену, сопроводить ценный груз – Волохов брался за всё, что не требовало кривить душой.

– Довольно на сегодня, Николя, – сказал он, закрывая учебник. – Повторите спряжения к следующему разу. И попробуйте составить несколько фраз о том, что вы видите за окном. Это полезнее, чем описывать воображаемых котов.

Мальчик с облегчением захлопнул тетрадь. Ключарёв кивнул, довольный. Урок окончен, деньги отработаны.

Когда Волохов уже надевал в прихожей свой потёртый, но всё ещё добротный сюртук, лакей доложил о письме.

– Вам, ваше благородие, – сказал он, протягивая небольшой конверт из плотной серой бумаги.

Волохов взял его. Письмо было безымянным, без адреса отправителя. Только его имя и адрес на Гороховой, выведенные аккуратным, но торопливым женским почерком. Печать из чёрного воска была цела, но на ней не было герба – лишь простой оттиск с виньеткой в виде плакучей ивы. Траурная печать.

Он кивнул лакею, сунул письмо во внутренний карман и вышел на улицу.

Ветер с залива пронизывал до костей. Низкие свинцовые тучи неслись над городом, грозясь пролиться холодным дождём. Петербург жил своей обычной жизнью: гремели по брусчатке пролётки, кричали разносчики, куда-то спешили чиновники в форменных шинелях. Волохов шёл, не замечая суеты. Конверт в кармане казался непривычно тяжёлым.

Он не стал читать его на улице. Дойдя до своей квартиры на третьем этаже старого дома, он запер за собой дверь, сбросил сюртук и только тогда распечатал конверт.

Бумага пахла фиалками и горем.

"Милостивый государь Евгений Андреевич, – начиналось письмо. – Пишет Вам вдова поэта Аркадия Лихачёва, Анна. Простите мне мою дерзость, но я обращаюсь к Вам по рекомендации человека, который назвал Вас единственным в Петербурге, кто ценит правду выше собственной безопасности. Мой муж скончался два дня назад. Полиция утверждает, что от сердечного припадка, но я знаю – его убили. Накануне смерти у него был изъят и уничтожен цензурой манускрипт его последнего стихотворения. Я умоляю Вас, милостивый государь, найдите этот манускрипт. Я верю, что в нём – ключ к разгадке его гибели. Я не располагаю большими средствами, но готова отдать всё, что имею, лишь бы имя моего мужа не было опорочено, а его убийца не остался безнаказанным".

Ниже стоял адрес на Васильевском острове.

Волохов несколько раз перечитал письмо. Поэт. Цензура. Убийство. Всё это пахло неприятностями, куда более серьёзными, чем ревнивые мужья или сбежавшие должники. Он уже один раз столкнулся с тем, как государство охраняет свои грязные тайны. Повторять этот опыт ему не хотелось.

Он подошёл к окну. Внизу, на Гороховой, какой-то пьяный купец ругался с извозчиком. Жизнь была проста и груба. Стихи и заговоры – это для мечтателей и дураков. Он своё уже отмечтал.

Волохов скомкал письмо и бросил его в камин, где дотлевали утренние поленья. Бумага вспыхнула, на мгновение осветив его лицо – резкие скулы, твёрдо очерченный подбородок, глаза, в которых не было ни страха, ни надежды.

Он смотрел, как огонь пожирает слова вдовы, как чёрный пепел оседает на углях. Дело закрыто, не начавшись.

Но одна фраза не выходила из головы: "…единственным в Петербурге, кто ценит правду выше собственной безопасности".

Кто мог так сказать? Кто ещё помнил того поручика Семёновского полка?

Он постоял у камина ещё минуту, затем решительно развернулся, натянул сюртук и вышел из комнаты. На лестнице он едва не столкнулся с хозяйкой, которая несла ему счёт за квартиру.

– Я скоро буду, – бросил он ей на ходу. – Возможно, задержусь.

Он шёл по направлению к Исаакиевскому мосту, который вёл на Васильевский остров. Дождь, наконец, начал накрапывать, превращая пыль на мостовой в жидкую грязь. Волохов поднял воротник. Он не знал, зачем идёт туда. Возможно, чтобы сказать вдове, что она ошиблась адресом. А возможно, потому что слово "правда", сожжённое в камине, продолжало гореть где-то внутри него самого.