Читать книгу Манускрипт мертвого поэта - - Страница 7

Следующее утро застало Волохова за столом в его комнате на Гороховой. Ночь почти не принесла сна, лишь обрывки тревожных сновидений, в которых стихи смешивались с запахом миндаля, а лица гостей из салона графини плавились и менялись, как восковые маски у огня. Перед ним на столе лежали два клочка бумаги, два ключа к тайне: обрывок стихотворения Лихачёва и записка, переданная ему Марией Воронцовой.

"…и трон не спасёт от правды, что в слове…"

"Он знал правду о “Белом кружке”".

Слова эти, выведенные разными руками, теперь звучали в унисон, как два голоса в траурном хоре. Волохов больше не сомневался, что смерть поэта, исчезновение рукописи и это таинственное общество были звеньями одной цепи. Но что это за кружок? Литературное баловство скучающих аристократов? Или нечто более серьёзное? Салон графини был полон вольнодумцев, но их свободомыслие редко выходило за пределы гостиных. Оно было модной игрой, интеллектуальным развлечением, безопасным ровно до тех пор, пока не становилось действием.

Смерть Лихачёва была действием. И Волохову нужен был тот, кто понимает разницу между салонной болтовнёй и настоящей, подпольной жизнью столицы.

Он оделся, накинул сюртук и вышел на улицу. Его путь лежал не к блестящим дворцам набережной, а в противоположную сторону, к Семёновскому плацу, в район казарм, трактиров и дешёвых съёмных квартир. Здесь, вдали от парадного Петербурга, жили люди, которые видели город без позолоты.

Трактир "Якорь" на Обуховском проспекте был местом шумным и демократичным. Здесь пили водку и сбитень, заедая их солёными огурцами и ржаным хлебом. Здесь сидели отставные солдаты, мелкие чиновники, приказчики из ближних лавок и младшие офицеры, которым были не по карману дорогие рестораны. Воздух был густым от табачного дыма, запаха пролитого пива и кислой капусты. Но именно здесь можно было услышать то, о чём не писали в "Ведомостях".

Волохов занял столик в самом тёмном углу, заказал кружку пива и стал ждать. Через полчаса в трактир вошёл капитан Илья Орлов. Он был одного полка с Волоховым, но судьба его сложилась иначе. Орлов не обладал ни блестящими талантами, ни знатными покровителями, но имел одно неоценимое качество: он умел быть незаметным и всё замечать. Теперь он служил в городской комендатуре, занимая должность, которая не сулила ни славы, ни богатства, но давала доступ к огромному потоку информации – от доносов квартальных надзирателей до слухов из приёмных самых влиятельных вельмож.

– Женя, здравствуй, – Орлов без церемоний опустился на стул напротив. Он был плотным, коренастым мужчиной с простым, обветренным лицом и умными, усталыми глазами. – Решил вспомнить молодость? Или дела привели в наши палестины?

– И то, и другое, – ответил Волохов, пододвигая ему свою кружку. – Угощайся. Мне нужен твой совет.

– Советы я даю только за ужином, – усмехнулся Орлов, но от пива не отказался. – А за кружкой пива – только слухи.

– Мне и нужны слухи, – сказал Волохов. – Скажи мне, Илья, что ты знаешь о нынешних веяниях в умах? Обо всех этих литературных обществах, студенческих кружках…

Орлов отпил пива, крякнул и посмотрел на Волохова внимательно.

– Странный у тебя интерес, Женя. Ты вроде бы не по этой части. Или решил в поэты податься?

– Боже упаси. Дело частное. Расследую одну щекотливую историю. И все нити ведут в эти самые кружки. Говорят, нынче модно читать запрещённые книги и рассуждать о конституции.

Орлов помрачнел. Он наклонился над столом, понизив голос.

– Модно-то модно. Да только мода эта до добра не доводит. После покойного императора Павла Петровича все вздохнули свободнее, это правда. Государь наш, Александр Павлович, человек просвещённый, сам о реформах помышляет. Вот молодёжь и распустилась. Думают, раз можно говорить, то можно и делать. А это, брат, разные вещи. Кружков этих – как грибов после дождя. Одни собираются, читают Руссо, мечтают о республике. Другие – масоны, ищут тайные знаки и всемирный заговор. Третьи просто пьют и читают непотребные стишки. Большинство – безобидные болтуны. Но есть и другие.

– Какие, например? – так же тихо спросил Волохов.

– Есть те, кто верит, что слово – это оружие. Что если напечатать достаточное количество правильных книг и стихов, то можно изменить умы. А изменив умы – изменить и государство. Без бунтов и гильотин. По-умному.

– И как же они зовутся?

Орлов помолчал, изучая мутный осадок на дне своей кружки.

– Их много. "Арзамас", "Зелёная лампа"… у каждого свои причуды. Но ты, я думаю, не о них спрашиваешь. Есть один кружок, о котором мало кто знает. Они собираются тайно, чужих к себе не пускают. В основном люди не самые знатные, но весьма образованные: студенты, писатели, несколько офицеров из небогатых дворян. Они называют себя… "Белый кружок".

Волохов не дрогнул, но сердце его пропустило удар. Вот оно.

– Почему "Белый"?

– Потому что символ их – чистый лист бумаги. Они верят, что на нём можно написать новую историю России. Идеалисты. Самые опасные люди на свете, Женя, поверь мне. Потому что они готовы умереть за свои идеи. И убить.

– И поэт Аркадий Лихачёв имел к ним отношение?

Орлов поднял на него глаза, и во взгляде его было и сочувствие, и предостережение.

– Ты в опасное дело ввязался, друг мой. Очень опасное. Да, Лихачёв был не просто одним из них. Он был их голосом. Их пророком. Говорят, его стихи были не просто стихами, а… своего рода шифром. Хроникой их дел, списком имён, планом действий. Всё завуалировано, под метафорами и образами. Но тот, кто имеет ключ, может прочитать всё. Цензура такие вещи нутром чует. Для них что прямое слово, что намёк – всё одно.

Теперь всё вставало на свои места. Стихотворение было не просто крамолой. Это был документ. Устав тайного общества. И его потеря для "Белого кружка" была равносильна катастрофе.

– А что с остальными? – спросил Волохов. – С участниками.

– А вот тут самое интересное, – Орлов снова понизил голос. – После смерти Лихачёва в кружке начался разлад. Кто-то испугался, затаился. А один из них… самый молодой и самый горячий, студент-медик Сергей Белов… исчез.

Волохов вспомнил пылкого юношу в салоне графини. Его горящие глаза, его пламенные речи о тирании.

– Исчез? – переспросил он. – Что значит – исчез?