Читать книгу Манускрипт мертвого поэта - - Страница 3

Васильевский остров встретил Волохова не парадным блеском столичных проспектов, а строгой, почти математической меланхолией своих линий. Прямые, как армейский строй, улицы упирались в свинцовую гладь Невы. Воздух здесь был гуще, пропитанный влагой и запахом дёгтя от ближних верфей. Дома стояли плотнее, фасады их были проще, а за окнами реже мелькал шёлк и позолота. Это был другой Петербург – мир чиновников, учёных, небогатых купцов и вечных студентов. Мир, где думали больше, чем говорили, а говорили больше, чем имели.

Дом, указанный в письме, оказался трёхэтажным, с облупившейся жёлтой штукатуркой и тёмными от сырости подтёками под окнами. Волохов поднялся на второй этаж по узкой, вытертой до блеска ногами сотен жильцов лестнице. Воздух здесь был спёртый, пахло варёной капустой и мышами. Он нашёл нужную дверь – обитую потемневшим от времени сукном – и постучал.

Дверь открыли почти сразу, словно его ждали у самого порога. На него смотрела молодая женщина, лет двадцати пяти, не больше. Анна Лихачёва. Она была одета в простое тёмное платье без каких-либо украшений, волосы убраны в строгий узел на затылке. Лицо её было бледным и уставшим, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд был прямым и ясным. В нём не было истерики или показного отчаяния, только глубокая, въевшаяся скорбь и какая-то твёрдая, почти упрямая решимость.

– Господин Волохов? – спросила она тихо, но отчётливо.

– Он самый. Вы Анна Лихачёва?

Она кивнула и отступила в сторону, пропуская его в крохотную прихожую. Квартира была маленькой, всего две комнаты, но содержалась в безукоризненной чистоте. Пахло не капустой, как на лестнице, а воском и сухими травами. Скромно, бедно, но достойно.

– Прошу вас, – она указала на дверь в гостиную.

Комната была обставлена просто: несколько стульев, небольшой круглый стол, покрытый скатертью, книжный шкаф, забитый до отказа разномастными томами. На стене висела недорогая гравюра с видом Рима. Всё говорило о жизни людей образованных, но стеснённых в средствах.

– Присядьте, – предложила Анна. Сама она осталась стоять, сложив руки на груди, словно собираясь с силами.

Волохов сел на стул с жёсткой спинкой. Он не стал произносить слов сочувствия. Они были бы здесь неуместны и фальшивы. Он пришёл не утешать, а слушать.

– В письме вы упомянули, что вашего мужа убили, – начал он без предисловий. – Полиция придерживается иного мнения.

– Полиция видит то, что ей удобно видеть, – в голосе Анны прозвучала горечь. – Пришёл околоточный, осмотрел всё, пожал плечами. Сказал – сердце. Аркадий никогда не жаловался на сердце. Он был молод, крепок. Да, в последние месяцы он был бледен и мало ел, но это от тревоги, а не от хвори.

– Тревоги? – уцепился Волохов за слово.

Анна подошла к окну и на мгновение замерла, глядя на серый двор-колодец.

– Он боялся. Последние недели он почти не выходил из дома. Всё писал, переписывал, сжигал черновики. Говорил, что за ним следят. Я сперва думала, это поэтические фантазии, мнительность… знаете, творческие люди…

Она обернулась, и её глаза наполнились слезами. Но они не покатились по щекам, а стояли в глазах, чёрные, как чернила, придавая её взгляду странную, лихорадочную глубину. Чернильные слёзы.

– А потом… потом к нему пришёл человек из Цензурного комитета. Я не видела его лица, он был в плаще, ждал внизу. Аркадий спустился к нему с рукописью. Вернулся через полчаса белый как полотно. Сказал только: "Они всё знают. Они не простят". Он говорил о своём последнем стихотворении. Он называл его… "главным делом своей жизни". А на следующий день его не стало.

Волохов слушал внимательно, не перебивая. История становилась всё опаснее. Цензурный комитет – это уже не просто полиция. Это тень Третьего отделения, незримо присутствующая в каждой типографии, в каждом литературном салоне. Это люди, которые могли сломать жизнь одним росчерком пера. Или, возможно, не только пера.

– Вы полагаете, этот визит и смерть вашего мужа связаны?

– Я не полагаю. Я уверена, – твёрдо сказала она. – В тот вечер, когда он умер, он был спокоен. Словно принял какое-то решение. Он закончил стихотворение, переписал его набело. Сказал мне, что спрятал его. Что это его завещание. А через несколько часов его нашли мёртвым.

– А рукопись?

– Исчезла. Я перевернула весь дом. Все его бумаги на месте, кроме этой. Они забрали её.

– "Они"? – уточнил Волохов.

– Тот, кто убил его.

Она подошла к книжному шкафу, достала небольшую деревянную шкатулку, открыла её и извлекла сложенный вчетверо обрывок бумаги.

– Это всё, что осталось. Черновик, который он, видимо, порвал и бросил. Я нашла его под столом.

Она протянула листок Волохову. Бумага была плотной, дорогой – видимо, предназначалась для чистовика. На ней было всего несколько строк, выведенных широким, размашистым почерком:

"…и прах тиранов смоет кровь зари,

И стихнет гром поддельных литургий.

Над пеплом самодержца встанет слово,

И трон не спасёт от правды, что в слове…"

Волохов держал листок в руках, ощущая его почти физический вес. Это была не просто поэзия. Это была государственная измена, облечённая в рифму. Такие стихи не просто запрещали – за них отправляли в Сибирь без суда и следствия. Он представил себе лицо цензора Карпова, о котором упоминала Анна в письме, когда тот читал эти строки. Да, от такого можно не только испугаться, но и умереть от страха. Или помочь умереть другому.

– Вы понимаете, что это такое? – спросил он, поднимая глаза на Анну.

– Я понимаю, что это правда, – просто ответила она. – Аркадий не был заговорщиком. Он был поэтом. Он верил, что слово может изменить мир. Что оно сильнее штыков и кандалов. Видимо, кто-то поверил в это тоже. И испугался.

Она была дочерью мелкого чиновника, выросла в мире, где каждый знал своё место и боялся поднять голову. Но она вышла замуж по любви за бедного поэта, и эта любовь, кажется, дала ей силу, которой не было у многих мужчин в дорогих мундирах.

– У меня нет денег, чтобы платить вам много, господин Волохов, – сказала она, словно прочитав его мысли. – Вот, – она положила на стол маленький бархатный мешочек, который издал глухой звон. – Здесь всё, что осталось от приданого и что я смогла выручить за некоторые вещи. Пятьдесят рублей. Я знаю, это немного…

– Достаточно, – перебил её Волохов. Он смотрел не на деньги, а на обрывок стихотворения. Дело перестало быть просто заработком. Оно стало вызовом. Головоломкой, обёрнутой в трагедию. Оно задевало те струны в его душе, которые, как он думал, давно омертвели. "Правда, что в слове". Не за это ли его самого вышвырнули со службы?

– Я берусь за ваше дело, сударыня, – сказал он, поднимаясь. – Но я ничего не обещаю. Если за этим стоят люди, о которых я думаю, найти рукопись будет почти невозможно. А доказать убийство – и того сложнее.

– Мне не нужны доказательства для суда, – её голос дрогнул. – Мне нужно знать, что он умер не напрасно. Что его слово не исчезло бесследно.

Волохов аккуратно сложил обрывок бумаги и убрал его в тот же карман, где лежало её письмо.

– Я начну с визита к цензору, который изъял рукопись. Его фамилия Карпов?

Анна кивнула.

– И ещё одно, – добавил он, уже стоя в дверях. – Кто вам меня порекомендовал? Фраза в вашем письме… она была очень точной.

Анна на мгновение замялась.

– Я не могу назвать его имя. Он просил об этом. Сказал лишь, что вы служили вместе, и что вы единственный, кто не отвернулся от него, когда он попал в беду.

Волохов медленно кивнул. Круг людей, подходивших под это описание, был до обидного мал.

Он вышел на улицу, снова под моросящий дождь. В кармане у него лежали пятьдесят рублей, траурное письмо, обрывок крамольных стихов и ключ к тайне, которая уже пахла порохом и кровью. Он снова был в деле. И это чувство, забытое и опасное, было неприятно, но странно… сладостно.