Читать книгу Манускрипт мертвого поэта - - Страница 5

Здание Главного управления цензуры на Садовой улице было одним из тех петербургских строений, что своим видом внушали уныние и почтение одновременно. Серый, казённый фасад, лишённый всяких архитектурных излишеств, смотрел на мир рядами одинаковых, равнодушных окон. Казалось, само здание было построено не из кирпича, а из спрессованных указов, циркуляров и запретов. Воздух вокруг него был плотнее, словно пропитанный невидимой пылью сотен тысяч страниц, прошедших через руки его обитателей.

Волохов поднялся по широкой, вытертой каменной лестнице, миновав сонного швейцара в поношенной ливрее, который окинул его тусклым, безразличным взглядом. Внутри царил мир канцелярии: тихий скрип перьев, шелест бумаг, приглушённые голоса за массивными дубовыми дверями. Пахло сургучом, мышами и страхом – тем особым, тягучим страхом маленького человека перед большим механизмом государства, частью которого он сам и являлся.

Он легко нашёл нужный кабинет. Табличка на двери, выполненная каллиграфическим почерком, гласила: "Цензор Коллежский Асессор Карповъ И. А.". Волохов постучал.

– Войдите, – донёсся из-за двери тихий, дребезжащий голос.

Кабинет Карпова был под стать всему зданию. Маленький, заставленный шкафами с рукописями, перевязанными бечёвкой. Единственное окно выходило в тот же двор-колодец, что и в квартире Лихачёва, только вид был ещё более унылым. На огромном письменном столе царил строгий порядок: стопки бумаг были выровнены с маниакальной точностью, перья очищены, чернильницы плотно закрыты. Это был рабочий алтарь человека, вся жизнь которого состояла из правил, параграфов и запретов.

Сам цензор Карпов оказался маленьким, сухоньким человечком лет пятидесяти, с редкими, прилизанными волосами и лицом, на котором застыло выражение вечной озабоченности. Он сидел за столом, сгорбившись, и его маленькие, близко посаженные глазки испуганно моргнули, когда Волохов вошёл. На нём был поношенный, но чистый форменный сюртук, изрядно заляпанный чернилами на манжетах.

– Чем могу служить? – спросил Карпов, не вставая. Его взгляд скользнул по фигуре Волохова – по добротному, хоть и не новому сукну, по военной выправке, по шраму на скуле – и в глазах его мелькнула тревога. Такие посетители не приходили к нему с просьбой разрешить к печати сборник стихов.

– Евгений Волохов, отставной поручик, – представился он, не уточняя, по какому делу. – Имею к вам несколько вопросов, господин Карпов.

– Я занят, – цензор указал на стопку рукописей. – Весьма занят. Прошения принимаются в приёмной.

– Моё дело не требует прошения, – голос Волохова оставался спокойным, но в нём появились стальные нотки, от которых Карпов невольно вжал голову в плечи. – Оно касается поэта Аркадия Лихачёва.

При упоминании этого имени цензор вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на столе, мелко задрожали. Он схватил перо, обмакнул его в чернильницу и принялся что-то выводить на листе бумаги, хотя было очевидно, что он просто прячет свой страх за видимостью работы.

– Не знаю такого, – пробормотал он, не поднимая глаз. – Через мои руки проходят сотни имён. Всех не упомнишь.

– Этого вы должны помнить, – настойчиво продолжал Волохов, делая шаг к столу. – Вы изъяли его последнее стихотворение несколько дней назад. А на следующий день поэт скончался. От сердечного припадка.

Карпов резко поднял голову. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота.

– Скончался? Впервые слышу. Весьма прискорбно. Талантливый был юноша, хотя и… вольнодумец. Но я здесь при чём? Моя работа – читать и выносить суждение. Я действовал согласно инструкции. Стихотворение содержало мысли, противные существующему порядку и оскорбительные для монаршей особы. Оно было изъято и, согласно предписанию, сожжено. Дело закрыто.

Он говорил быстро, заученно, словно повторял рапорт, который уже давал кому-то другому.

– Сожжено? – переспросил Волохов, внимательно глядя в глаза цензору. – Вы уверены? Может быть, его передали… в другое ведомство?

– Сожжено! – почти выкрикнул Карпов и тут же испугался собственной несдержанности. Он оглянулся на дверь, понизил голос до шёпота. – Я лично присутствовал. Всё по протоколу. Прошу вас, сударь, оставьте меня. Я человек маленький, служивый. Я исполняю свой долг.

Волохов обошёл стол и встал так, что свет из окна падал прямо на лицо цензора. Карпов зажмурился.

– Ваш долг, господин Карпов, – это охранять умы от вредных идей. Но не жизни отнимать. В комнате поэта пахло горьким миндалём. Вы знаете, что это значит?

Глаза цензора расширились от ужаса. Он смотрел на Волохова так, словно перед ним стоял призрак.

– Я… я ничего не знаю, – пролепетал он. – Я ничего не видел и не слышал. Уйдите, умоляю вас! Вы навлекаете беду и на себя, и на меня!

– Беда уже пришла в дом Лихачёва, – холодно отрезал Волохов. – И она стучится в вашу дверь, господин цензор. Я хочу знать, что было в тех стихах.

– Крамола! Вольнодумство! – Карпов махал руками, словно отгоняя невидимых демонов. – Призывы к бунту!

– Это я уже понял из того обрывка, что у меня есть. Мне нужны подробности. Имена. Места. События.

– Я не помню! Я сжёг их! – голос Карпова сорвался на визг.

Волохов помолчал, давая тишине сделать своё дело. Он видел, что человек на грани. Ещё один нажим – и он либо замолчит навсегда, либо сломается.

– Хорошо, – сказал он неожиданно миролюбиво, отступая от стола. – Вы боитесь, я понимаю. Бояться – это не стыдно. Стыдно – позволить страху сделать из тебя соучастника убийства. Я уйду. Но напоследок скажите мне одно. Почему вы так испугались? Вы цензор. Вы читаете крамолу каждый день. Что было особенного в стихах этого несчастного юноши?

Карпов смотрел на него затравленным взглядом. Он метался между желанием выпроводить опасного гостя и паническим ужасом перед теми, кто мог прийти после него. Он облизал пересохшие губы.

– Это… это были не просто стихи, – прошептал он так тихо, что Волохову пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Поймите вы, дурак! Это был список!

Сказав это, он словно выпустил из себя последние силы. Он обмяк, вжался в кресло и закрыл лицо руками.

– А теперь уходите. Ради всего святого, уходите и никогда не возвращайтесь. Забудьте этот разговор. Забудьте меня.

Волохов молча поклонился и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Он шёл по гулким коридорам Управления цензуры, и слова Карпова эхом отдавались у него в голове.

Список.

Это всё меняло. Лихачёв не просто написал опасные стихи. Он зашифровал в них что-то конкретное. Имена? План? Состав тайного общества? Теперь становилось понятно, почему рукопись так важна. И почему её искали с такой жестокой настойчивостью.

За стенами этого серого здания, в мире блестящих салонов и тёмных переулков, шла невидимая война. И он, отставной поручик Евгений Волохов, только что ступил на её территорию. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела – за ним стоит не просто запрет. За ним стоит животный, леденящий душу страх. Страх тех, кто был в этом списке. И страх тех, кто на них охотился.