Читать книгу Бабочки - - Страница 1

Маша держала чашку двумя руками, хотя капучино давно остыл и пенка осела тонким кольцом. Ей нравилось это кафе за одну вещь: здесь всегда было чуть шумнее, чем нужно, и этот шум закрывал паузы. Паузы – самое опасное. В паузах слышно, как внутри щёлкает невидимый замок: «решено».

За окном тянуло сырым декабрём, и стекло то и дело покрывалось дымкой, будто город выдыхал прямо в витрину. Маше казалось, что в эту дымку можно спрятать лицо – на минуту, на две – и никто не спросит, куда она исчезла.

– Ты опять смотришь в окно, как будто там сценарий твоей жизни написан, – сказала Лена и сдвинула к Маше тарелку с чизкейком. – Ешь. У тебя, когда ты нервничаешь, сразу вид «я питаюсь воздухом и работой».

– Я не нервничаю, – ответила Маша.

Ира оторвалась от телефона. У неё была привычка проверять экран каждые десять секунд, как будто время могло куда-то сбежать.

– Маш, мы вообще отмечаем что-то? – спросила она. – Ты нас собрала, сидишь, молчишь… У тебя новости?

Маша улыбнулась. Улыбка получилась ровной и очень правильной – такой, как на собеседовании, когда надо показать, что всё под контролем. Хотя внутри ничего не было под контролем; внутри шла тихая, почти официальная перекладка документов из одной папки в другую.

– Скоро всё поменяется, – сказала она.

Лена фыркнула:

– О. Это как «с понедельника начинаю новую жизнь»?

– Нет, – Маша покачала головой. – Не так.

– Тогда как? – Ира подняла взгляд, теперь уже внимательнее. – Что «поменяется»?

Маша хотела сказать правду. Или хотя бы её мягкую, пригодную для друзей версию. Но слова упёрлись в горло – не потому что было страшно, а потому что правда в этот момент казалась чем-то лишним, чем-то слишком личным, как медицинская справка на общем столе.

Она выдохнула:

– Просто… у меня будет другая работа. Может быть. И, возможно… другой город.

– Рязань? – Лена произнесла это слово с таким выражением, будто Маша сказала «Марс».

Маша моргнула. Слишком быстро, слишком резко. Это было похоже на сбой.

– С чего ты взяла?

– Да ты сама пару недель назад говорила, что тебя зовут «в регион», – Лена пожала плечами. – Плюс ты сегодня какая-то… собранная.

Маша опустила взгляд на свои руки. На безымянном пальце не было кольца, и она поймала себя на мысли, что именно отсутствие кольца иногда кажется людям самым громким фактом о ней. Одинокая. Без детей. «Свободная». Как будто это товарная категория.

Телефон завибрировал на столе, почти бесшумно, но в Машином теле что-то сжалось, как от резкого света. Экран показал неизвестный номер – только цифры, без имени, без аватарки, без контекста. Маша уже знала: если не ответит сейчас, дальше будет сложнее. Не опаснее – сложнее.

Она поднялась.

– Сейчас, – сказала она и улыбнулась подругам так, будто выходит просто помыть руки.

У окна было холоднее. Маша взяла трубку.

– Да.

Пауза. В трубке был кто-то, кто не тратил время на приветствия. Это был голос, который привык, что ему открывают двери.

– Да, я отпросилась, – повторила Маша. – Да… сегодня. Конечно.

Ещё одна пауза. Её просили подтвердить, что она понимает условия. Как в договоре: «ознакомлена, согласна».

– Я буду, – сказала Маша. – Вовремя. Да.

Она убрала телефон в карман и вернулась к столу.

– Кто это? – Лена уже смотрела на неё пристально.

– Работа, – ответила Маша. – Срочно.

– В восемь вечера? – Ира прищурилась. – Маш, ты уверена, что это «работа»?

– Уверена, – сказала Маша слишком быстро. – Мне надо ехать.

Лена наклонилась вперёд:

– Ты одна поедешь?

Маша на секунду задумалась. «Одна» – это не просто обстоятельство, это способ существования, который становится привычкой. Она умела быть одна: ходить в кино, заказывать еду на одного, смеяться над мемами без свидетеля. Но сегодня слово «одна» звучало иначе – как техническая характеристика предмета: «без защиты».

– Да, – сказала она. – Там… встреча.

– С мужчиной? – Лена сказала это не насмешливо, а осторожно, как будто проверяет температуру.

Маша снова улыбнулась – правильной улыбкой:

– С людьми.

Ира подняла руки:

– Ладно-ладно. Только напиши, что доехала.

– Напишу, – ответила Маша.

Она обняла подруг. Лена пахла парфюмом и чем-то тёплым – привычной жизнью. Ира – мятной жвачкой и холодным телефоном. Маша задержалась на секунду, будто пыталась запомнить это ощущение: обычное, безопасное, почти скучное.

Потом вышла.

Метро «Котельники» встречало людей одинаково: светом, который делает лица плоскими, и воздухом, который пахнет железом, резиной и усталостью. Маша прошла через турникеты, и писк карты прозвучал как разрешение. Не «проходите», а «вы имеете право».

Эскалатор тянул вниз медленно и неизбежно. Внизу шум был плотнее, и в нём легко растворялись мысли. Маше этого и хотелось: чтобы мыслей стало меньше, чтобы осталось только движение.

Она поймала себя на том, что идёт по привычке – как ходит человек, который десятки раз повторял один и тот же маршрут. Но сегодня в маршруте была лишняя деталь. Как в знакомой фразе появляется слово, которое меняет смысл.

На переходе она остановилась у киоска, купила бутылку воды и шоколадку. Это было иррационально. Она не хотела ни воды, ни сладкого. Просто рука сделала что-то «нормальное», чтобы убедить тело: всё нормально.

На платформе электрички было холоднее, чем в метро. Здесь воздух не притворялся тёплым. Здесь он был честным: декабрь, ветер, влажность. Вдоль перрона стояли люди с сумками и усталыми лицами. У каждого была своя причина ехать. И у каждого была своя версия того, что в дороге случиться не может.

Маша нашла свой вагон и вошла. Двери закрывались мягко, без щелчка – будто поезд не хотел привлекать внимание.

Она села у окна. Третий вагон, середина, место у прохода было свободно. Маше нравилось сидеть у окна: там можно смотреть наружу и не смотреть на людей.

Напротив сидела пожилая женщина с тележкой – с такими тележками ездят на рынок и обратно, как будто весь смысл пути в том, чтобы что-то увезти. Рядом – мужчина в тёмной куртке, аккуратный, неприметный. У него была папка или планшет – плоский предмет, который делает человека «деловым». Люди охотнее доверяют деловым.

Чуть дальше двое подростков тихо смеялись, но так, чтобы взрослые не сделали замечание. Их смех был живым, как доказательство: мир не обязан быть тяжёлым.

Поезд тронулся. Вагон качнулся, и Маша почувствовала знакомую вибрацию пола – будто рельсы разговаривают через подошвы.

Телефон в руке был гладким и холодным. Маша открыла переписку, которую не хотела открывать. Там было мало текста и много пауз между сообщениями, как в разговоре людей, которые заранее знают, что лишние слова опасны.

«Еду. Жди», – было её последнее.

Она пролистала вверх, увидела короткие «да», «поняла», «не обсуждаем», увидела фотографию – не селфи, не романтика, просто лицо мужчины лет сорока пяти, возможно пятидесяти, с улыбкой, которая не выражала эмоций, а демонстрировала привычку.

Маша задержала палец над экраном. Стереть переписку – значит признать, что она делает что-то такое, о чём нельзя оставлять следы. Не стирать – значит оставить доказательство. Она не хотела думать словом «доказательство». Это слово принадлежало чужой жизни.

Она стёрла всё, кроме фото. Фото оставила зачем-то – как якорь. Как подтверждение, что это не сон, не фантазия, не случайная паника.

Объявили станцию. Её станцию.

Голос в динамиках был привычно равнодушен, как у людей, которые повторяют одно и то же каждый день и больше не вкладывают смысл. Но сегодня в этом равнодушии Маше послышалось что-то другое – будто голос чуть срывается, будто в слове пропадает часть звука.

Маша поднялась. Или попыталась подняться.

Секунда – и она поняла: тело не двигается так, как должно. Руки лежали на сумке, пальцы были будто не её. Ноги тяжёлые, как мокрая ткань. В голове стало тихо. Не спокойно – именно тихо, как в комнате, где выключили вентиляцию и все звуки сразу стали чужими.

Она посмотрела на дверь. Дверь открылась. Люди выходили. Пожилая женщина с тележкой поднялась и медленно пошла к выходу. Подростки вскочили и, толкаясь, выбежали на платформу. Маша тоже должна была идти. Но вместо «должна» было только «не могу».

Поезд снова закрыл двери. Платформа уплыла назад. Её станция осталась там, где ей и положено быть – но без неё.

Маша села обратно, хотя и не вставала по-настоящему. Сердце било где-то далеко, будто в соседнем теле. В горле пересохло.

Она вдохнула – и почувствовала странный запах. Не резкий, не явный. Сладковатый, чуть медицинский, как у нового пластика или лекарств, которые держат во рту слишком долго. Запах был не опасным сам по себе. Опасным была мысль: «этого запаха здесь не было».

Маша повернула голову. Мужчина напротив оторвался от телефона.

Их взгляды встретились. В его глазах не было удивления. Он смотрел на неё спокойно, как на ситуацию, которую ожидал.

– Проехали? – спросил он.

Голос был обычный. Даже мягкий. Так говорят люди, которые помогают: «вы не туда», «давайте подскажу», «вам сюда». У Маши возникло нелепое желание схватиться за этот голос как за поручень – как будто поручень спасёт.

Она открыла рот.

– Я… – попыталась сказать она.

Слова не вышли. Они рассыпались ещё до того, как стали звуком. Маша услышала только слабый выдох, похожий на шорох.

Мужчина слегка наклонил голову – жест, который можно принять за сочувствие.

– Ничего, – сказал он. – Сейчас решим.

Маша посмотрела на проход. Ей нужно было встать. Ей нужно было уйти в другой вагон. Ей нужно было подойти к людям. Но вагон вдруг стал огромным и пустым, как зал после концерта, где остались только уборщики. Хотя люди были. Просто они перестали быть «людьми» в Машином восприятии – стали фоном.

Звук колёс усилился. Или, наоборот, всё вокруг стало тише, а звук колёс остался прежним и потому показался громче.

Маша моргнула.

И мир исчез.

Темнота была плотной, но не страшной – как ткань, которую набросили на голову, чтобы не видеть. Потом ткань разорвали белой вспышкой.

Маша открыла глаза.

Сначала она не поняла, где находится. Голова была тяжёлой, как после долгого сна, который не приносит отдыха. Воздух был холодным и сухим. Где-то капала вода – мерно, с паузой, как метроном. Этот звук сразу стал самым главным, потому что в нём была структура: кап – пауза – кап. Мир, который ещё держится на ритме.

Перед ней было стекло. Большое. Высокое. Оно запотевало изнутри, и по нему медленно стекали тонкие ниточки влаги. За стеклом – движение.

Бабочки.

Не как в мультфильме, не яркие и радостные. Тёмные, спокойные, почти строгие. Некоторые были с узорами, похожими на глаза – такими узорами природа будто шутит над теми, кто думает, что всё в мире создано для человека.

Бабочки сидели на тонких ветках или на сетке, которую Маша не сразу заметила. Они иногда шевелили крыльями – беззвучно. От этого движения у Маши возникло ощущение, что за стеклом есть свой воздух, своя отдельная жизнь, не имеющая к ней отношения.

Она попыталась поднять руки и почувствовала ограничение – не боль, не жестокость, а просто факт: запястья связаны. Не туго. Как будто тот, кто связывал, не хотел причинять вреда – он хотел, чтобы она не мешала.

Маша повернула голову. Пол под ней был бетонный, холодный, с мелкой крошкой. На стене – ничего, кроме пятен влаги. Свет был ровный, без лампочки в поле зрения, как в помещении, где свет – не для уюта, а для контроля.

Она снова посмотрела на стекло.

На стекле появился отпечаток ладони – не её. С той стороны кто-то коснулся стекла и убрал руку. Отпечаток остался на секунду дольше, чем должен, как будто влажность была слишком высокая.

Маша попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжало. Паника была не громкой – она была вязкой. В голове вспыхнула мысль: «Надо кричать». Затем другая: «Крик – это тоже энергия. А энергии нет».

Она выдавила хрип.

За стеклом бабочки не взлетели. Они даже не дрогнули, как будто привыкли к звукам. Или звука не было.

Маша попробовала повернуть кисти. Узел поддался на миллиметр. Значит, шанс есть. Шанс всегда есть, пока тело живое и пока кто-то ещё не решил иначе.

Вдалеке послышался шаг. Один. Второй. Шаги были спокойные, не торопливые.

Маша замерла.

Кто-то остановился вне её поля зрения. Послышался лёгкий щелчок – возможно, выключатель или замок. Потом – тишина.

И снова капала вода.

Маша смотрела на бабочек и вдруг, на странной ясности, подумала: «Они здесь потому, что их кто-то держит. Им не нужно стекло. Стекло нужно тому, кто смотрит».

Утром, в половине седьмого, в центре города прорвало трубу. Это случилось внезапно и буднично – так, как обычно случается то, что потом станет кошмаром: без музыкального сопровождения и без предупреждения.

Сначала люди просто увидели пар. Потом – воду, которая пошла по асфальту не туда, куда ей положено. Потом приехали коммунальщики, натянули ленты, начали рыть. Прохожие снимали на телефоны и раздражались: «опять перекрыли». Жизнь не любит менять маршрут.

Экскаватор сделал несколько привычных движений, ковш ушёл вниз и вдруг остановился не потому, что земля плотная, а потому что что-то в земле оказалось не землёй.

Бригадир спустился в яму и не выругался. Это было самым странным: обычно люди ругаются, когда работа мешает. Но тут ругаться было не на что. Тут было только молчание – короткое, тяжёлое, профессиональное.

Потом на место приехала полиция. Потом – те, кто смотрит туда, куда обычным людям лучше не смотреть.

К вечеру новости сказали аккуратно: «обнаружены человеческие останки». Слова были подобраны так, чтобы не пугать и не объяснять.

А в реальности на свет подняли пятнадцать чёрных мешков. Пятнадцать женщин. Пятнадцать чужих жизней, сведённых в одну цифру.

И только одна деталь выбивалась из этой сухой, служебной картины: на внутренней стороне упаковки некоторых мешков был тонкий налёт – словно пыльца, словно чешуйки, которые остаются на пальцах, если коснуться крыла бабочки.

Если хотите, в следующем сообщении можно сделать «Глава 1. версия 2» – ещё длиннее и кинематографичнее, но с более чёткой географией маршрута (Котельники → пересадки → электричка на Рязань) и с одним запоминающимся свидетелем в вагоне (который позже всплывёт в деле).