Читать книгу Бабочки - - Страница 6

Казанцев не поехал сразу в отдел – сначала вернулся к дому Панкратова, пока там ещё стояла их лента и пока соседям не успели надоесть вопросы. В подобных подъездах люди сначала говорят «ничего не знаю», потом – «зачем вам это», а потом вдруг вспоминают деталь, потому что деталь не про преступление, а про быт: кто выносил мусор не в своё время, кто курил на лестнице и почему пахло сыростью там, где не должно. Сержант с участковым снова поднялись по этажам, и Василий специально держался в стороне – чтобы не давить, чтобы слушали не «следователя», а человека, который спрашивает про чужую привычку.

Даша, стоявшая у стены с блокнотом, подняла глаза – быстро, профессионально. В квартире Панкратова были две щётки и два стакана; теперь это переставало быть случайной бытовой ошибкой.На третьем этаже открыла женщина в домашнем халате, с лицом, уставшим от чужих дел. Она сразу заговорила раздражённо, но раздражение было защитой: люди так защищают свою стабильность. «Он нормальный был», «вежливый», «здоровался», «не пил», «а вы всё равно найдёте, что вам надо». Потом, уже на втором вдохе, сказала то, что Казанцеву было важнее всего: – К нему иногда приезжала… девушка. Не жена. Молодая. И не соседка, нет. Она была как… аккуратная. С папкой или с ноутбуком. И всегда как будто спешила, но не нервничала.

Василий коротко кивнул: мысль была неприятной, но рабочей. Он подумал про серый жилет, про папку, про «уверенный тон» – и теперь папка становилась не деталью, а языком: документ как маска, пропуск как оправдание, роль как оружие.Казанцев вывел Дашу на площадку, чтобы участковый продолжил опрос без них. – Значит, он не один, – сказал Василий. – Или он не главный, – ответила Даша так же ровно. – Главные редко исчезают первыми. Они исчезают последними.

Казанцев записал и это – не потому что не запомнит, а потому что запись дисциплинирует: у дисциплины меньше шансов сорваться в эмоцию.В отделе их уже ждали: токсикология дала первичный ответ. Серебряков говорил по телефону так, будто отрезал лишнее, оставляя только то, что можно везти дальше. «Быстрое седативное действие», «плюс компонент, дающий мышечную слабость», «дозировка аккуратная», «не кустарь». Слова были сухими, но между ними читалось главное: жертвы не сопротивлялись не потому, что не хотели – потому что не могли. Игнатова, подключившаяся по громкой связи, не стала обсуждать «монстров» и «травмы детства», она сказала простое: – Он не ищет драку. Он ищет согласие тела без согласия человека. А значит, его идеальный сценарий – “я помогу”, “сюда”, “быстро”, “не волнуйтесь”. В транспортной среде это особенно работает, потому что люди привыкли слушаться «службу» и идти за тем, кто выглядит уверенно.

Вечером они снова поехали в Раменское – уже не «посмотреть», а сделать проверку на живом времени. Станция с её несколькими платформами и пешеходным мостом давала убийце ровно то, что он любил: потоки, переходы и возможность исчезнуть на стыке пассажирского и служебного мира. Казанцев держал в кармане наушник связи, Даша шла на расстоянии – как «случайная пассажирка», Игнатова осталась в машине на связи с дежурным: ей важнее было видеть картину целиком, чем участвовать в рывках. Они не ловили «маньяка», они ловили роль: человека, который имеет право говорить «сюда» и не получать вопросов.

На платформе объявили электричку, и толпа сдвинулась, как вода, выбирая русло. Казанцев заметил его не сразу – потому что такие люди и не должны замечаться: серый жилет без ярких полос, папка под мышкой, спокойная походка, взгляд не на лица, а на траектории. Он шёл вдоль потока, словно проверял порядок, и иногда бросал короткие фразы – настолько будничные, что ухо пассажира принимало их за фон. Даша тоже его увидела: Василий понял это по тому, как она чуть изменила темп – ни ускорилась, ни замедлилась, просто стала «слушать» пространство. Мужчина остановился у молодой женщины с каштановым каре – ровно такой типаж, который они уже видели в списках. Сказал что-то, показал рукой в сторону, и женщина послушно сделала шаг за ним, как будто у неё действительно не было другого варианта.

Казанцев двинулся следом, не приближаясь слишком близко. Он увидел, куда они идут: не к лестнице, где люди, а к боковой двери у торца пролёта, где всегда «не для пассажиров». Мужчина достал связку ключей – жест был отработан, как у человека, который открывал эту дверь сотни раз. Дверь приоткрылась, и в щель пахнуло холодом, влажной пылью и чем-то химическим, знакомым по моргу не носом, а памятью. Казанцев ускорился на два шага – ровно на столько, чтобы не потерять, но и не сорвать. И в этот момент дверь закрылась так быстро и тихо, будто её не закрывали, а просто выключили.

Изнутри не было ни звука. Только где-то далеко капала вода – мерно, как в Машином «пробуждении». Василий ударил по двери плечом один раз – для проверки, не для героизма: железо ответило глухо, уверенно. И тогда он увидел под дверью тонкую полосу: будто кто-то совсем недавно протёр пол влажной тряпкой, оставив след, который успевает высохнуть.Он рванул ручку – заперто. Пальцы сразу почувствовали: замок не «пассажирский», не бытовой, здесь иной уровень «нет». Даша появилась рядом, слишком близко – значит, тоже поняла, что сейчас решается не эпизод, а правило. Казанцев коротко сказал в микрофон: – Закрытая служебная. Нужен ключ. Сейчас.

Казанцев поднял её в пакет и вдруг понял: они уже не догоняют Панкратова. Они догоняют систему, в которой Панкратов – только одно имя, один пропуск, одна связка ключей. И если сейчас за дверью действительно женщина, то у них есть те самые четыре минуты – только теперь эти минуты не на камере, а в реальности.– Смотри, – шепнула Даша и указала на край лестницы рядом. На бетонной крошке лежала маленькая прозрачная крышка от ампулы или колпачок от шприца – почти невидимая вещь, которая становится громкой только для тех, кто знает, что искать.

Охранник замялся на полсекунды – та самая полсекунды, где правила борются с инстинктом. Потом вытащил ключи. Металл звякнул, замок щёлкнул, и дверь поддалась.Сзади послышались шаги – приближались двое в форме железнодорожной охраны. Казанцев поднял удостоверение так, чтобы не было вопросов, и сказал ровно, без крика: – Открывайте. Срочно. Внутри человек.

Внутри пахло сыростью и пластиком. Узкий коридор уходил вниз, туда, где не должно быть пассажиров. И где-то в глубине, почти на границе слышимости, раздался короткий, сдавленный звук – не крик, а попытка крика.

Казанцев сделал шаг, второй – и понял, что Даша осталась на входе, потому что кто-то сзади схватил её за рукав, пытаясь «остановить гражданскую». Василий обернулся на секунду – ровно на секунду – и увидел, как в толпе у двери мелькнул серый жилет, но уже без папки. Папка осталась где-то внутри или стала ненужной.

Фраза не закончилась.Дверь за спиной начала закрываться сама, на доводчике, медленно и неумолимо, как решение. Казанцев успел просунуть ладонь и удержать створку, но в этот момент связь в ухе зашипела, и голос Игнатовой прозвучал обрывком: – Василий… не заходи один… это…

А из коридора снова донёсся звук – ближе. Как будто кто-то там понял: помощь рядом. Или понял кто-то другой.