Читать книгу Бабочки - - Страница 8

Голос внизу прозвучал не из темноты. Он прозвучал из самой сути этого места – ровный, лишённый локации, будто его источником были стены, пропитанные yearsтишиной. Он произнёс имя так, словно имел на это эксклюзивное право, как диспетчер, привыкший, что его указания – закон. Казанцев стоял на ступени, превратившись в слух, в обоняние, в инстинкт. Он задержал дыхание, наивно веря, что так сможет затормозить и время. В горле уже щекотало – не от страха, а от сладковато-медицинского запаха, чужеродного, как трупный яд в операционной.

– Кто ты? – спросил он, и собственный голос показался ему хрупким, слишком человеческим, грубым нарушением тишины инкубатора.

В ответ – короткий, лёгкий смешок. Без злобы. Смех абсолютного превосходства. Так смеются, наблюдая за предсказуемыми движениями подопытного в лабиринте.

– Ты сейчас думаешь, что это Панкратов, – сказал голос с лёгкой, почти отеческой снисходительностью. – А Панкратов – просто ключи. Инструмент. Я же – тот, кто поворачивает ключ.

Казанцев сделал полшага вниз. И остановился. Не от страха – от удара в мозг. Воздух изменил консистенцию. Он стал гуще, тяжелее, в нём появилась функция. Он знал это ощущение по инструктажам по химической угрозе: когда вещество перестаёт быть просто запахом и становится физическим фактором, инструментом воздействия. Тело среагировало быстрее мысли: сузились сосуды, задрожали реснички в носу, пытаясь отторгнуть агрессора.

Сзади охранник дёрнулся, и лестница отозвалась протяжным, печальным звоном, как струна.

– Тихо, – прошипел Казанцев, не оборачиваясь. – Назад. На две ступени. И дыши только ртом, мелкими глотками. Как пьёшь.

– Там… что там? – охранник выдохнул шёпотом, полным такого ужаса, что, казалось, один этот звук мог привлечь внимание того, что внизу.

– Там архитектор, – сквозь зубы ответил Казанцев, чувствуя, как липкая плёнка на перилах пристаёт к перчаткам. – Человек, который не приказывает. Он проектирует повиновение. И проектирует молчание.

– Василий! Скорая на месте! Выводим!Сверху, как луч света в шахту, пробился голос Даши:

Он не ответил. Слова были лишним шумом, помехой. Он кожей чувствовал, как далеко он зашёл. Как дверь наверху на тяжёлом доводчике пытается завершить цикл, как вся система – вентиляция, свет, расписание – стремится вернуть всё к норме, смыть инцидент, как волна смывает следы на песке. В этой системе он сам, следователь Казанцев, был таким же инцидентом. Временным сбоем. И сбои система имела привычку устранять.

– Ты думаешь, что поймал меня в сеть из «четырёх минут». Но эти четыре минуты – твои. Это тебе теперь предстоит объяснять, почему спустился без группы захвата. Почти в одиночку. Почему в зоне потенциальной химической угрозы находились гражданская и сотрудник ЧОПа без СИЗ. Почему потерял контроль над ситуацией. Ты же опытный бюрократ, Василий. Ты прекрасно понимаешь, как работает машина отчётности. Она перемалывает не преступников. Она перемалывает тех, кто вышел за рамки протокола.Голос снизу заговорил снова, ровно и методично, будто зачитывал пункты из доклада:

Казанцев понял. Ясно, холодно, как формулу. Ловушка была не в том, чтобы его убить. Ловушка была в том, чтобы перевести его в разряд проблемы. Сделать виноватым. Дискредитировать. Вывести из игры чисто, без крови.

Шаг вверх. Ещё шаг. Медленно, контролируя каждый мускул, удерживая лицо каменной маской – ради охранника, который мог запаниковать от одного его выражения. Казанцев держал фонарь поднятым, луч уперся в пустоту лестницы. Он светил не чтобы видеть, а чтобы обозначить присутствие. Чтобы показать: я не бегу. Я перегруппировываюсь.Он сделал то, что требовало сейчас больше мужества, чем шаг вниз: отступил.

– Закрой дверь, Василий, – голос снизу стал почти заботливым, мягким, как у врача, убеждающего пациента лечь на операцию. – Закрой и займись своим делом. Бумажки, протоколы, опросы. Там ты на своём месте.

– Я не закрою. Я запечатаю. И вырежу этот кусок из твоего организма.Казанцев усмехнулся. Усмешка вышла сухой и беззвучной.

Он поднялся в тамбур. Даша метаморфозировала. Она больше не была криминалистом – она была единственным пунктом спасения. Она стояла на коленях, одной рукой фиксируя голову девушки в положении, гарантирующем проходимость дыхательных путей, другой – сжимая телефон. Говорила она с кем-то не по-человечески, а на языке кодов, цифр и латинских названий – холодном, точном, спасительном языке медицины катастроф. Девушка… в её глазах появилась влажность. Не слёзы. Слеза – это эмоция. Это была физиологическая влажность, признак того, что какая-то система внутри снова начала качать жидкости. Но сознание всё ещё плавало где-то под толстым слоем стекла.

– Смотри на меня, – Даша говорила чётко, ритмично, вбивая свои слова как камертоном. – Вдох. Выдох. Молодец. Не отпускай мой взгляд.

Казанцев лишь кивнул ей. В такой момент слова – это мусор, сор в механизме спасения.

Наверху, на платформе, уже сформировался полуживой организм толпы. Клетки этого организма – люди с поднятыми телефонами (зрители), другие, пятившиеся назад (страх), третьи, громко требующие объяснений (возмущение). Раменское, с его сложной архитектурой, создавало идеальную оптическую иллюзию: событие было и на виду, и одновременно скрыто. Платформы, переходы, колонны – всё дробило внимание. Толпа была не злой. Она была системно равнодушной, как иммунитет, который не реагирует на чужеродную клетку, пока та не начнёт directly угрожать целому.

Скорая приехала с оперативной тишиной. Первые десять секунд фельдшер тратил не на пациента, а на картографию власти: кто главный, кто отвечает, кому можно задать вопрос, а кого лучше не трогать. Казанцев молча показал корочку, выдавил из себя сухую справку: «Возможная интоксикация быстродействующим седативным агонистом ГАМК-рецепторов. Требуется экстренная госпитализация и токсикологический скрининг».

– Криминалист. И бывший врач скорой, – голос Даши не допускал дискуссий. – Она на грани коматозного состояния. Потеряет рефлекс – задохнётся. Отходить от неё нельзя.Фельдшер посмотрел на девушку, потом на Дашу – её позу, её руки, её взгляд. – Вы кто? – коротко бросил он.

Фельдшер, человек, видевший тысячи состояний, кивнул один раз. Он увидел не «нервы», а молчаливое угасание жизненных функций. Это язык, который он понимал лучше слов.

– Опьянела, что ли, не может дойти сама? Всех задерживает!Девушку уложили на носилки, укутали в оранжевое одеяло – яркий, неестественный цвет жизни среди серого бетона. Когда каталку понесли сквозь толпу, один мужчина, с лицом, искажённым досадой от задержки, рявкнул:

Казанцев повернул к нему голову медленно, как башня танка. Он не сказал ни слова. Он просто включил взгляд – тот самый, в котором была вся накопленная за день ярость, усталость и презрение к этому простому, удобному объяснению. Мужчина съёжился, смолк и растворился в толпе. Казанцев поймал мысль: как же это идеально для убийцы. В транспортном потоке любое ЧП сначала объясняют виктимным поведением жертвы. «Сама виновата». Это социальный рефлекс, камуфляж, в котором так удобно прятаться.

– Кто-то был, – поправил Казанцев. – И он знал, что я приду. И знал, как меня зовут.Пока карета скорой, мигая беззвучно, растворялась в вечернем потоке, Даша выпрямилась. Казалось, она уменьшилась в размерах на несколько сантиметров – так сильно было напряжение. – Он был там? Внизу? – спросила она, вытирая лоб тыльной стороной перчатки.

– Значит, схема меняется. Это уже не «мы его ищем». Это «он нас тестирует».Даша медленно моргнула, переваривая.

– Паника будет, – перебил его Казанцев тихим, но режущим как лезвие голосом, – когда завтра утром ваши уборщики найдут в техническом коллекторе не девушку в коме, а труп. И тогда ваш «коллапс» покажется вам тихим воскресным утром. Мне нужен полный доступ ко всем подплатформенным помещениям. Сейчас. И полный список лиц, имевших когда-либо ключи от этой двери. Не только охранников. Инженеров, электриков, сантехников, сотрудников подрядных организаций за последние пять лет.Казанцев не успел ответить. К ним, рассекая толпу, шёл начальник охраны станции – мужчина с лицом полковника запаса, привыкший, что его станция – это крепость, а он – её комендант. – У меня тут узловая станция федерального значения! – начал он, даже не поздоровавшись, выставляя грудь колесом. – Вы понимаете, какой вы создали коллапс? Паника! Слухи!

– Мы всё трогаем только так, – Даша показала ему зип-пакет и пинцет. – И, пожалуйста, предупредите вашего человека: перчатки не снимать. Не прикасаться к поверхностям. Здесь может быть активная химическая среда.Начальник охраны хотел было взорваться, но его взгляд упал на пятно на бетоне, где ещё несколько минут назад лежало тело. Он сглотнул. – Хорошо, – выдавил он. – Даю вам сопровождающего из техслужбы. Но каждый ваш шаг – под контролем. И ничего не трогать без согласования.