Читать книгу Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей? - - Страница 3

Норвежский зоолог и сравнительный психолог Торлейф Шельдеруп-Эббе, наблюдая за курицами, заметил, что во время кормления не всех птиц клюют одинаково. Одни курицы были «деспотами», которые клевали всех остальных, а другие, напротив, – «жертвами». Внимательно следя за тем, кто кого клюет, ученый обнаружил, что члены куриных сообществ сильно различаются по склонности клевать и подвергаться клеванию, поэтому их можно распределить по степени их способности клевать других. В 1922 г. он опубликовал эти наблюдения в нескольких статьях, описывающих «порядок клевания», ныне известный в академических кругах как «иерархия доминирования».

В 1939 г., когда у власти уже были нацисты, Шельдеруп-Эббе сказал: «Деспотизм – это идея, лежащая в основе мира и неразрывно связанная с жизнью и существованием»[11].

Способность «слушаться старших», то есть уступать и сдерживать себя перед сильными, от которых можно «получить по шапке», – это этика, известная не только шимпанзе, но даже курице. Готовность уступить сильному и смиренно жертвовать своими интересами ради него – не более чем куриная мораль. Ее цель – выжить любой ценой. На уровне особи – оградив себя от агрессии, пусть и ценой уступки; на уровне сообщества – сохранив мир внутри системы.

Правильность, смирение и подчинение сильному – древние как мир качества, которые не только не зависят от высоких этических принципов, но даже не являются только лишь человеческими. Попытки подвести под них духовную базу – лицемерие. Правильность и смирение находятся по ту сторону добра и зла. Они не связаны с духовностью и не подразумевают ни выбора, ни свободы, ни личности. Это просто комплекс механизмов приспособления. Смирение и подчинение, поддерживающие порядок в стае животных, – те же самые, что служат данной цели в современных «стаях» более высокого уровня: от трудового коллектива до государства. Это смирение – не про любовь или личностный выбор, оно является механизмом, помогающим слабой особи избегать конфликтов и напряжения и экономить ресурсы. Это наследство эпохи «по ту сторону добра и зла», в которой насилие – такой же механизм выживания, как и подчинение и собственно смирение. Когда из такого смирения лепят высшую добродетель и личную доблесть – это просто хорошая мина при плохой игре.

Добро на основе этого смирения получается таким подлым, жалким, гаденьким и бессильным, что на его фоне хочется оправдать откровенное зло. Зло хотя бы окружено аурой господства, свободы и смелости. Насилие – признак властителей и победителей, и «смиренные» не только беспрекословно им подчинятся, но и, лицемерно виляя хвостом, назовут благодетелями. Переворачивая с ног на голову молитву «Отче наш», они радостно переносят на небеса устройство «царства на земле».

Это желание стать невидимым – напоминание о позе подчинения. Шимпанзе ползают в пыли перед своим вожаком, пригибаются к земле, чтобы смотреть на него снизу вверх, поворачиваются к нему задом, чтобы ни в коем случае не выглядеть угрожающе. Доминантные особи, напротив, стараются показаться крупнее и готовы буквально бегать или ходить по подчиненному, который с готовностью принимает позу эмбриона. Антрополог Дэниел Фесслер, изучающий чувство стыда в различных человеческих культурах, сравнивает его универсальную позу съеживания с позой подчиненного животного перед лицом разгневанного доминантного. Стыд отражает сознание, что человек (или примат) разгневал кого-то, кого теперь нужно ублажить. Что бы при этом человек не чувствовал, эти переживания вторичны по отношению к куда более древнему иерархическому образцу[12].

Евангельское смирение Христа устроено совсем иначе: в нем нет ничего от покорности людям вообще и покорности сильным в частности. Такое смирение переворачивает пирамиду социальной иерархии, потому что Христос не желает быть главным, лидером, «учителем благим» для своих учеников. Он каждый раз возвращает навязываемую ему корону. Он творит чудеса нехотя, чтобы ему не поклонялись как «чудотворцу». Называет учеников сынами Божьими, братьями, а не слугами или детьми. Когда Сатана искушает его в пустыне, он отказывается от предлагаемых им власти и господства.

Смирение Христа – это смирение сильного. Смирение человека, который может сказать «нет». Смирение человека, которому не нужно ничего демонстрировать и доказывать. Смирение человека, который мог бы стать на вершине социальной пирамиды, но вместо этого выбирает сопротивляться этой иерархии как принципу. В существующем порядке, который претендует на то, чтобы называться Божественным, Христос видит порядок животной стаи и гармонию зла. При этом он призывает не опрокидывать насилием существующую иерархию, построив такую же пирамиду подчинения с другими участниками наверху, а прежде всего разрушить ее у себя в голове, перестать видеть в ней основу для понимания добра и зла. Перестать считать уважаемых людей благословенными, а социальных изгоев – проклятыми. Перестать смиряться перед сильными и «смирять» слабых. Христос пытается вырвать человека из толпы и стаи (какое бы имя они ни носили) и поставить лицом к лицу с самим собой и в конечном счете – с Богом. Никакие личные заслуги, положение, уважение ничего не значат перед Богом, и именно понимание этого и есть настоящее смирение.

Также любят предвозлежания на пиршествах, и председания в синагогах, и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: «учитель! учитель!» А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос.

Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится (Мф. 23:6–12).

Иисус в позиции старшего, «учителя» или духовного авторитета всегда смиряется: омывает ноги своим ученикам, милосерден к обреченной на смерть блуднице, входит в дом к всеми презираемому мытарю. И тот же самый Иисус дерзит в позиции, когда он по сути «никто»: грубит прокуратору и старейшинам, переворачивает в храме столы «уважаемых бизнесменов».

Власть и авторитет Иисус употребляет, чтобы помогать слабым, но не послушным и благообразным, а плохим и негодным (с точки зрения слушателей) – мытарям и блудницам, язычникам и инородцам. Исцеление больных и воскрешение мертвых лишь крайняя точка помощи «нечистым»: прокаженный – нечист, мертвый – нечистое из нечистых. Христос и себя удаляет из «порядка клевания» и отказывается морально клевать особей, и так уже социально «заклеванных» собственными сородичами. Потерянные овцы, блудные сыны, «больные, но не здоровые» – все они в центре его внимания, более того – те, кому он, Сын Божий, пришел служить! Вот как теолог и публицист Владимир Шалларь комментирует притчу о блудном сыне в своей статье «Прощение – это рационально»:

«В конце притчи сын, ставший свинопасом у язычников (можно ли вообразить более позорную работу для иудея?) возвращается домой. И что же? Отец выбегает ему навстречу, что для тех времен – бесчестие. Нам это не очевидно, потому что мы не знаем патриархальных порядков Палестины I века. Наше общество столь христианизировано, что нам уже не понять, сколь чудовищными казались слова Христа две тысячи лет назад…»[13]

В притче о блудном сыне отец (под которым подразумевается Бог) деликатно обходит тему обиженности старшего сына, концентрируясь на позитивном («все мое твое»): младший сын за свои грехи и так уже наелся из корыта со свиньями и не нужно дополнительно наказывать его презрением и отвержением. А вот в притче о работниках в винограднике (или о работниках одиннадцатого часа) «хозяин» уже прямо ставит на место «усердных», которые «заслужили», а потому должны получить больше признания. Суть притчи в том, что хозяин одинаково платит в конце дня тем, кто работал с утра, с обеда, и тем, кто явился буквально за час до заката. Как же я понимаю горечь и возмущение работников, трудившихся с самого утра (читай: «хороших, правильных, послушных сыновей Господа»): «…эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной» (Мф. 20:12). В ответ на это справедливое возмущение хозяин сказал: «“Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему [то же], что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив от того, что я добр?” Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20:13–16). Здесь сформулирован принцип «перевернутой несправедливости», «несправедливости любви», то есть несправедливости дарующей, а не ущемляющей слабого. Несправедливости, награждающей сверх положенного, а не отнимающей. И здесь же звучит жесткая отповедь обиженным на такую несправедливость «хорошим работникам», считающим, что все в жизни должно быть только заслуженно, а кто не заслужил, тот пусть голодает, а мы позлорадствуем: «…или глаз твой завистлив от того, что я добр?»

Бог – отец, но не «патриархальный». Не «старший брат» антиутопий (в русских переводах «большой брат»). Не «большак» крестьянской семьи. Бог – учитель, но не тот, что бьет линейкой по рукам. Он выручает хулиганов, и он же – гроза «хороших мальчиков».

«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1Пет. 5:5). У Бога синдром маленького начальника? Послушным сотрудникам – премию, непослушным – строгий выговор? Нет. Бог противится тем, кто горд не по отношению к нему, а по отношению к ближнему, кто считает себя выше ближнего. Гордые при этом могут славословить Бога от всей души, – он-то выше них по иерархии! Но Бога не устраивает «высшее положение в иерархии», он приходит, чтобы занять в этой пирамиде место ниже самых низших, а «высших» – одернуть. «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними» (Лк. 13:30).