Читать книгу Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей? - - Страница 4

Фридрих Ницше – ярчайший философ-антихристианин, и одна из ключевых книг у него так и называется «Антихрист», но и в других произведениях он всегда с большим пылом топчется по христианству. В отличие от привычной нам сегодня критики христианства за «костры инквизиции», Ницше в основном осуждает его самую суть: любовь к слабому. Подобные постулаты он проклинает от всей души, считая их признаком болезни и деградации.

Ницше больше известен читателю как автор философского романа «Так говорил Заратустра», где идея проклятия слабости подернута флером поэзии и многозначительности. Хорошо воспринимаются и его сборники афоризмов. Однако читать произведения, в которых Ницше излагает свои идеи открыто и последовательно, – сомнительное удовольствие. Когда я была подростком, прошла Ницше очень бодро, но 20 лет спустя от многих его пассажей откровенно тошнит, – сам философ называет это «морской болезнью» от его неподражаемых «высокогорных истин».

Ницше очень любит греков, их мифы, богов и мораль «сильному можно все». Боги из греческих мифов очень контрастируют с привычным для нас понятием о Боге как о носителе морали и истины: они капризны, жестоки и несправедливы. Они – власть имущие (по сути – живущие высоко на горе Олимп). Сильные мучают слабых, и это воспринимается не как трагедия, а как увлекательный анекдот, который со временем обрастает фантастическими подробностями. Но эта логика «богов, которым можно все» – не какой-то пережиток прошлого. На протяжении всей истории человечества люди с готовностью лепят из власть имущих полубогов и мистических небесных посланников. Просто потому, что лепить из них «полноценных» богов не совсем уместно, ведь «настоящие» боги – это правители из давних времен, образы которых дошли до нас уже в слишком «приукрашенном» виде. Нет ничего удивительного в том, что и сейчас образ Бога, похожего на карающего и милующего суперальфа-самца, является ведущим. Этот Бог всемогущ и суров, требует подчинения и мстит за ослушание, безжалостен с грешниками, его волю надо угадывать и четко исполнять все предписанное его представителями. Евангельский Бог, не похожий на такого властителя, – это парадокс и исключение. С точки зрения Ницше, это – деградация и упадок, «редукция» божества:

«Если из понятия о божестве удалены все предпосылки возрастающей жизни, все сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно опускается шаг за шагом до символа посоха для уставших, якоря спасения для всех утопающих, если оно становится Богом бедных людей, Богом грешников, Богом больных par excellence [фр. – преимущественно] и предикат “Спаситель”, “Избавитель” делается как бы божеским предикатом вообще, то о чем говорит подобное превращение, подобная редукция божественного?»[14]; «… почитаемое за Бога чувствуем не как “божественное”, но как жалкое, абсурдное, вредное…»[15].

Любовь к насильнику, тоска по сильной руке, обожествление сильного – это не какая-то аномалия и причуда, а норма «общественной психологии», лежащая в основе человеческой культуры. Ницше пишет: «…я осторожным касанием указал на возрастающее одухотворение и “обожествление” жестокости, которое пронизывает всю историю высшей культуры (и в некотором значительном смысле даже составляет ее)»[16]. Но одухотворение и обожествление жестокости при всей своей распространенности – это вовсе не признак «высшей культуры», а совсем наоборот – «культуры» дикой, темной, мифической, суеверной (что в принципе ощущается и на уровне здравого смысла).

Любовь к начальственному сапогу позволяет избежать рисков принятия решения – Эрих Фромм называет это формой «бегства от свободы» (так называется его книга о психологии нацизма). Анализируя психологические и социальные механизмы, которые привели к победе нацизма, Фромм отмечает, что «подчинение является источником некоего скрытого удовлетворения»:

«Индивид оказывается “свободным” в негативном смысле, то есть одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира. В этой ситуации “нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается”. Это слова из “Братьев Карамазовых” Достоевского. Испуганный индивид ищет кого-нибудь или что-нибудь, с чем он мог бы связать свою личность; он не в состоянии больше быть самим собой, лихорадочно пытается вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего Я»[17].

В своей знаменитой книге «Банальность зла» Ханна Арендт рассматривает процесс над Адольфом Эйхманом – Архитектором Холокоста, который отправил на смерть миллионы евреев. Помимо прочего, она описывает чувство потерянности, охватившее его во время поражения Германии:

«…8 мая 1945 года, официальная дата победы над Германией, имело для него значение главным образом потому, что с этого момента он переставал быть членом какой бы то ни было организации. “Я чувствовал, что мне предстоит трудная жизнь, жизнь индивидуума, у которого нет вождя, мне больше не от кого будет получать указания, больше мне не будут отдаваться приказы и команды, и больше не будет четких предписаний, с которыми я мог бы сверяться, – короче, передо мной лежала совершенно неизвестная и непонятная мне жизнь”»[18].

Эйхман буквально «потерял свою религию», в которой источником заповедей был фюрер, и на рядовом «послушнике» не лежало никакой ответственности за причиненные людям страдания («я просто выполнял приказ»).

Ницше называет Христа «символистом», подразумевая, что для Христа истинная реальность – только внутренняя, психологическая:

«…только внутренние реальности он принимал как реальности, как “истины”, – что остальное все, естественное, временное, пространственное, историческое, он понимал лишь как символ, лишь как повод для притчи. Понятие “Сын Человеческий” не есть конкретная личность, принадлежащая истории, что-нибудь единичное, единственное, но “вечная” действительность, психологический символ, освобожденный от понятия времени»[19].

В отличие от «символиста» Христа, погруженного в психологический мир, проповедь Ницше посвящена более осязаемой реальности – реальности исторических свершений, «естественному, временному, пространственному, историческому». Но если внутренняя, психологическая реальность людей все время норовит спроецироваться вовне, творит себе земных богов, иными словами, вершит историю; если человеческая картина мира в итоге и создает этот самый мир, то, может быть, сосредоточенность на внутренней реальности и не такой уж «символизм», а вполне себе практический реализм? Если исторические формы и земные боги – вожди – случайны и преходящи, но все творятся по одним и тем же психологическим законам, то, возможно, истину стоит искать прежде всего в этой внутренней реальности, а все внешнее привлекать лишь как «тему для притчи»? Не изменится ли «историческое» у людей, внутренняя реальность которых станет «Царством Небесным»? Да и не только историческое способно меняться под влиянием внутренней реальности, а даже «естественное». Как показывают многие современные исследования, культура, вера, убеждения, психика могут влиять на физиологию, то есть изменять самую что ни на есть телесную человеческую природу.

Ницше говорит, что Христос игнорирует реальность не только социальную и биологическую, но и физическую – «пространственную», «временну́ю». Но что означает «течение времени» в контексте истории, если это время для человечества неизбежно пульсирует вокруг неизменных «внутренних процессов», которые люди раз за разом переносят во внешнее, в «настоящую реальность»? Все возвращается на круги своя, «история» раз за разом проигрывается по одному сценарию, потому что черпается из неизменного «психического» – творится из страхов, эмоций: внутреннее проецируется, субъективное объективируется. «Нереальное», эфемерное психическое раз за разом превращается в реальное историческое. Земные боги правят миром, но этих богов создаем мы – своей верой в них. Ницше в конце жизни был одержим «великой идеей» вечного возвращения, так толком им и не раскрытой. Не значит ли эта идея возвращения всего лишь, что «символист» Христос, сосредоточенный на «закоулках души», был ближе к пониманию реальности, чем Ницше, которого завораживали громкие исторические события? Говорят, что христианство разорвало «циклическое» время древнего мира и предложило свое – линейное, направленное к спасению, к Апокалипсису, к «концу истории». Не связано ли это с тем, что Христос впервые открывает возможность к реальному изменению – не внешнему, а сущностному – для человека и человечества? Он прерывает циклы прежде всего психические, ставит палки в колеса привычно работающим ментальным механизмам, как он это делает в эпизоде с (не)побиванием камнями блудницы. Чтобы изменить мир, измени себя, – ха-ха, сказал бы Ницше, что за трусливое прятанье головы в песок?! Но, по всей видимости, не изменив себя, мы и правда ничего изменить не сможем, кроме формы, «упаковки», поскольку каждый раз будем только повторять привычный «цикл заблуждений», то есть буквально «блуждать» в лесу событий, а в итоге ходить по кругу, просто потому, что одна нога короче другой.

«Реальная история», которая так восхищает Ницше своими потрясениями, движением, масштабом, жестокостями, фейерверком событий, оказывается для него гораздо менее важной, чем тихая, глубинная психологическая жизнь, протекающая внутри каждого человека. Французский писатель Жорж Бернанос, эмигрировавший из Европы в начале Второй мировой, пишет в своих дневниках о том, что́ сказал бы человеку Сатана, «князь мира сего», если бы был честен:

«Вращаться по кругу – это и значит идти вперед. Было безумием ждать от меня, что я что-то добавлю к вашей посредственной сущности, я не располагаю тайной жизни. Почести и звания, которыми я вас забрасываю, дадут лишь иллюзию роста и увеличения веса. Когда вы умрете, у Бога будет лишь одна забота – развернуть метры золотой или серебряной фольги и извлечь вас из этого объемистого конверта, словно маленький леденец»[20].

Ницше видит в христианстве коварный вирус, который своей «слабой истиной» (такой внутренней, такой психической – как снисходительно он ее называет) заразил здоровый организм «исторического величия». Я все время по привычке говорю о «поломке механизмов» психики и истории, но ведь «заражение организма», действительно, тоже прекрасный образ. Христианство не «побеждает», а скорее заражает и «разлагает», «уязвляет», то есть делает уязвимыми прежние столпы миропорядка. Гармоничная ложь мифа о богах, побеждающих чудовищ; успокоительная ложь психологических защит, где мы всегда чисты и правы, а они, другие, – грязные и виноватые; удовольствие привычки, твердость традиций, приятная гордость за «своих» – все это самообман, и не невинный, а всегда приводящий к жертвам. Но в этом самообмане и есть вечная гармония. Так, Рене Жирар (французский философ, которому я мечтаю когда-нибудь посвятить отдельную книгу) говорит о «царстве Сатаны», где вечно повторяются «справедливые» жертвоприношения чужих, чтобы поддерживать мир, стабильность внутри сообщества, но Христос своей смертью разоблачает эту ложь («жертва всегда виновата»), и как бы человечество ни пыталось уже столетия реанимировать эту «гармонию Сатаны» в разных формах, она уже не может работать как раньше[21].

Жорж Бернанос пишет в своих дневниках, что «ложь заболела»:

«Сегодня сама ложь больна, ее терзает тайная болезнь. Ту ложь, которую мы когда-то считали полной сил, цветущей, с влажными ноздрями и блестящей шерстью, всегда готовую откликнуться на первый зов, достаточно крепкую, чтобы в одиночку тащить за собой колесницу триумфатора, сегодня мы едва ли сможем признать в этом облезлом, паршивом звере, с желтыми зубами, сонно пощипывающем редкую траву на склоне горы и просыпающемся лишь от удара палки хозяина»[22].