Читать книгу Записки следователя. Ноты смерти - - Страница 4

Морозное утро 22 января окутало Серебровск ледяным дыханием. Снег, хрустящий под ногами сторожа Ивана Петровича, казался единственным живым звуком в ранние часы. Но эту тишину, словно резкий диссонанс, внезапно разорвал его пронзительный крик. Старик, обходя здание музыкальной школы перед открытием, наткнулся на ужасающую находку. У массивного черного рояля, в тени сценических кулис, словно уснувшая, лежала молодая женщина. Её темные волосы разметались по полу, а глаза были широко открыты и устремлены в потолок, вглядываясь в невидимую партитуру.

«Алло, дежурный? Скорее! Тут… тут труп! В музыкальной школе! Скорее!» – голос Ивана Петровича дрожал в трубке.

Дежурный по УВД, старший лейтенант Круглов, мгновенно передал сообщение. В считанные минуты к зданию школы уже мчались машины оперативно-следственной группы. Сирены разрезали сонную тишину провинциального городка.

Первым в оцепленную лентой школу вошёл следователь Валерий Николаевич Синицын. Его видавшая виды кожаная куртка была распахнута, несмотря на мороз. За ним, спешащим шагом, следовали мед. эксперт Козлова Марина Сергеевна, миниатюрная, но исключительно дотошная женщина с короткой стрижкой и острым взглядом, и оперативник капитан Аркадий Борисович Левин – рослый, крепкий мужчина лет сорока пяти.

«Иван Петрович, что произошло? Рассказывайте!» – потребовал Синицын, осматривая мрачное фойе.

Сторож, дрожа, указал на дверь в актовый зал. «Я… я обход делал, Валерий Николаевич. Всегда так. Открываю, а она там… лежит. Никого не видел, ни звука не слышал. Честное слово!»

В актовом зале царил полумрак. Свет из высоких окон едва проникал сквозь плотные шторы. У рояля, подсвеченная одним лишь лучом утреннего солнца, лежала жертва.

«Оцепить по периметру! Никого не пускать! Левин, опрос сторожа и всех, кто мог что-то видеть или слышать в радиусе квартала!» – распорядился Синицын, надевая резиновые перчатки. Его глаза, уставшие, но цепкие, уже скользили по обстановке.

Марина Сергеевна осторожно опустилась на колени рядом с телом. «Брюнетка, возраст примерно 25—30 лет. Следов насилия, видимых телесных повреждений нет… Время смерти в период с 22.00 час до 02.00 часов ночи. Пока предварительно. Точнее будет после вскрытия».

Синицын наклонился ниже. Его взгляд упал на ключицу жертвы. Там, словно тонким пером, был выведен нотный символ – четкий скрипичный ключ «соль» и рядом с ним аккуратная но безымянная нота. Просто её символ, без буквенного или словесного обозначения. На теле она никак не была подписана. На полу возле левой руки лежало несколько зёрен воздушной кукурузы – попкрна.

Никаких следов взлома, борьбы, отпечатков пальцев. Документов при ней нет. При ней не было никаких опознавательных знаков, ни мобильника, ни сумочки… ничего. При дальнейшем осмотре было обнаружено только отсутствие одной пуговички на кофте.

«Марина Сергеевна, посмотрите сюда», – голос следователя был ровным, но в нём проскользнула тревога.

Мед. эксперт прищурилась. «Что это? Татуировка? Или…?»

«Свежая. Нарисована, похоже, чернилами или маркером», – констатировал Синицын. – «Что за чертовщина? Убийство в тихом, сонном Серебровске – это уже необычно, но такой „почерк“… И эта нота! Уже вторая. Зачем? И почему опять без обозначения?» Рассыпанные зёрна попкорна тоже. Зачем? И опять отсутствие только одной пуговички на кофте.

Он покачал головой.

Левин вернулся, потирая затылок. «Сторож, кроме меня, никого не видел. Никаких подозрительных машин, людей. Школа закрыта была наглухо. Опросил соседей, говорят, ничего не слышали и не видели».

В этот момент в зал осторожно заглянула директор школы, Галина Степановна, бледная как полотно. «Валерий Николаевич… это… это же наша Мария. Мария Захарова. Преподаватель фортепиано.» Её голос дрожал.

Синицын резко выпрямился. «Захарова? Вы уверены?»

«Конечно, уверена! Я её три года назад сама на работу принимала! Молодой специалист, талантливая… Она всегда допоздна занималась в актовом зале, репетировала. Ох, Мария, Мария…» Директор закрыла лицо руками.

«Так! Значит, жертва – Мария Захарова, преподаватель фортепиано этой школы», – Синицын обвел взглядом присутствующих. Опустившись на одно колено возле тела,

Синицын натянул перчатки. Его движения были выверенными, почти ритуальными, лишенными суеты и брезгливости. Он видел не только трагедию – он видел задачу. Его взгляд, цепкий и беспристрастный, скользнул по лицу, уже тронутому восковой бледностью, задержался на руках. Длинные, тонкие пальцы пианистки, созданные для того, чтобы извлекать из рояля жизнь, теперь были безвольно раскинуты на холодном полу. Внутри Синицына зародился не гнев, а нечто более тяжелое и холодное – ледяное спокойствие охотника. Это было не просто убийство. Это было заявление. И он уже начал читать первые его строки.

– «Левин, Петров! Срочно отработать круг общения Захаровой! Семья, друзья, коллеги, ученики, любовники – всё, что есть! Кто мог желать ей зла? Какие были конфликты? Может, она встречалась с кем-то втайне? Выяснить каждый ее шаг за последние дни! И особое внимание уделить этому символу – ноте! Возможно, она или кто-то из ее знакомых имели к ней отношение.» Он протянул оперативникам свою визитку. «Раздайте это всем, кто может что-то знать. Любая мелочь важна. Если что-то вспомните – сразу звоните.»

Левин кивнул. «Есть, Валерий Николаевич. Сейчас же займёмся.»

– — Коньков, проверь камеры школы, возле школы и вблизи школы.

К середине дня новость облетела город, как лесной пожар. К музыкальной школе стекались зеваки, которых с трудом сдерживал полицейский кордон. И, конечно же, появились они – «акулы пера и объективов».

Интервью Шилова.

«Скажите, полковник Шилов, каковы первые версии? Это серийный убийца? Как это могло произойти в нашем мирном городе?» – репортер местного телеканала «Серебровск-ТВ», молодая и напористая девушка с ярким микрофоном, почти ткнула им в лицо начальнику Серебровского УВД, полковнику Петру Сергеевичу Шилову.

Шилов, представительный мужчина в отутюженной форме, сохранял невозмутимость, но его глаза выдавали напряжение. «Уважаемые граждане, уважаемые представители СМИ. Следствие только началось. Личность жертвы установлена – это Мария Захарова, преподаватель нашей музыкальной школы. Мы глубоко скорбим. Все силы полиции Серебровска брошены на раскрытие этого преступления. Мы работаем круглосуточно. Что касается странного символа, найденного на жертве – это пока одна из самых больших загадок. Мы пытаемся понять его значение».

Синицын, стоявший чуть поодаль, раздал визитки с номером своего телефона всем, кто мог что-то видеть или слышать. Он надеялся, что хоть кто-то прольёт свет на эту странную, музыкальную загадку. Пока же в его голове звучала только одна нота – До, и она была нотой скорби и неизвестности.

22 января. Размышления.

Задания оперативникам были даны, но это были стандартные меры. А случай-то был совершенно необычный. Такого он ещё не встречал в своей практике, да и, по правде говоря, не только в нотах, но и в музыке в целом он совершенно не разбирался.

Как искать убийцу, когда нет никаких следов, никаких зацепок? Разве что отсутствие пуговицы? Но что она даст? И он, привыкший не только действовать, но прежде всего думать, сопоставлять факты, начал «ломать» голову в поисках путей расследования. Нет, это должно быть необычное расследование.

Первый вывод, который он сделал для себя: необходимо хотя бы немного узнать основные «азы» нотной грамоты. Он понял, что убийца так или иначе связан с музыкой. Чтобы хотя бы приблизиться к разгадке, нужно понять его дальнейший ход. И он, выкраивая краткие минуты ночного времени, (другого у него просто не оставалось), уже глубокой ночью начал читать книгу по нотной грамоте. Книгу, которую ему дала его жена, когда он попросил её найти учебник её матери, преподавателя музыки.

И тут он вспомнил, как его тёща, в свободные минуты их далёкой молодости, привлекала его к музыке своей игрой. Он искренне восхищался её игрой на пианино, её рассказами о великих композиторах… Но, он вздохнул, это было так давно. С сожалением он отметил: «А жаль, что я не прислушался к словам Людмилы Петровны, мамы моей жены. Вот теперь бы и пригодилось…» А всё работа… Некогда было даже как следует уделить время семье, дочерям, жене.

За двадцать лет совместной жизни его жена, Светлана, всегда понимала и поддерживала его. Она знала, что его работа – это не просто служба, а его призвание, порой требующее от него полной самоотдачи. И сейчас, когда он погрузился в чтение нотной грамоты, она лишь тихо улыбнулась, принеся ему чашку горячего чая. Она давно уже привыкла к его ночным бдениям над делами, к его сосредоточенному лицу, когда он искал решение. Она знала: если он так глубоко «погрузился», значит, дело серьёзное.

Он прервал свои мысли и повернул их к сегодняшним событиям. Так всё-таки, будут ещё убийства? Он мысленно поставил знак вопроса. Интуиция ему подсказывала, что это будет не одно, это будет серия. Он чувствовал, что нотный знак без обозначения – это только начало. Даже он, ничего не понимающий в музыке, знал, что ноты имеют обозначение и следуют друг за другом. Он как то успел увидеть фрагмент по телевизору во время одного из таких редких домашних обедов, как какой-то оркестр исполнял произведение и каждый музыкант смотрел на ноты. И ещё. Попкорн возле тела. Откуда он взялся? Если бы и обронили зёрна, они бы были разбросаны, но они были возле тела недалеко одно зёрнышко от другого. Значит кто- то специально слегка сыпанул, не положил аккуратно, а сыпанул. Для чего? Чтобы привлечь внимание. Что бы это могло обозначать? Скорее, чтобы специально отвлечь, направить, следствие по ложному следу. Надо будет проверить, что связано с попкорном, что связывало жертву с ним? Или кого-то ещё? Тогда кого? Отсутствующая пуговица… Наверное это сувенир ему на память.

Но так ничего и не продумав до конца, он машинально взглянул на часы. Было уже полвторого ночи. Он тяжело вздохнул, ещё раз посмотрел на лежащие на столе документы, выключил свет, закрыл кабинет и пошёл домой