Читать книгу Мои сказки - Группа авторов - Страница 11

Детство, сандалики, незамутнённый взгляд… «Я буду умненьким, благоразумненьким».

Эх, Буратино, любимый мой герой! Наверно, все думали так, как ты. В своё время, конечно. Думали правильно. А получалось вовсе даже и несказочно, а коряво и кривобоко, как буквы в школьной тетрадке. Получалось так, как сказал абсолютно другой, похожий на Карабаса Барабаса реальный персонаж, Виктор Степанович.

Вот и детство, оказывается, кончилось. Лет эдак пятьдесят назад. Но так же, как и тогда, снова и снова после серьёзной передряги, в момент, когда тянет на очередную авантюру, твердишь: «Я буду умненьким, благоразумненьким»… и карабкаешься, и карабкаешься, стараясь покинуть болото.

Чтоб с утра – чистить зубы и зарядку приседать, чтоб в тетрадках без клякс и калоши мыть до блеска. И чтоб всё по плану, по зафиксированному распорядку дня с пионером-трубачом, энергично вздымающим горн на листочке, к стенке прикнопленном. Чтоб тебе: «Будь готов!», – а ты: «Уже!», – доедая последнюю ложку каши за маму. Чтоб «Пионерская зорька» во всём организме и «Марш юных нахимовцев» по радио.

И что? Да ничего. Ну, правда, калоши мыл, в тетрадках – с переменным успехом старался. И зубы чистил. Вот и всё, что для себя успел. Остальное как-то не вытанцовывалось, вырываясь в мир диким экспромтом: на работу придёшь, вот прям с самого понедельника придёшь, ещё и день не начался, а ты уже пришёл и думаешь, тихо радуясь: «Ну, с сегодняшнего дня-то – уж точно всё по плану, по распорядку, по задуманному. Щас я кааааааак…» – и тут – хренась! – Профиль местности изменён вручную, поступила вводная: «Отставить теребить, приступить к окучиванию! Трубка пятнадцать, прицел – сто двадцать!» И так ежедневно. Делаешь не то, что запланировал, а латаешь бреши от вводных. Ну, разве что ещё калоши моешь, зубы, опять же, полощешь, да в тетрадках – шрайб, шрибен, унтершрифт – это святое, без этого не моги.

В выходные, обессилев от повседневных экспромтов и случившихся пятничных возлияний, пытаешься заняться чисто мужским делом: лёжа на топчане с закрытыми очами, прислушиваешься к шумам бытового фона. Интересно же, как там жена отчаянно пылесосит и со стиральной машинкой играется, как на улице собаки бибикают и машины лают. И истома, и пустота в голове… «двадцать пять минут, полёт нормальный»… проваливаешься не совсем в параллельный мир, а так, чуть вбок и, затаясь, наблюдаешь оттуда: как они тут, без меня? Справляются ли? Хватает ли им пылесоса и прочих чудес?

Кошка придёт, ткнётся в губы, деликатно приудобится на руке, добавляя тишине звону своим урчанием…. Хорошо. Лениво-уютно.

Когда ж, если не в выходные помечтать ни о чём? Встрепенёшься: вот, и в выходные не по плану, а на самотёк! Без приседаний и «Марша юных нахимовцев»… Модель СУ-27 который год в шкафу пылится, так и не склеенная, диски не разобраны, а домашняя работа – не… фффу… какая домашняя работа? Меня же, почитай, пятьдесят лет назад из школы вытурили, сунув в руки аттестат! Ну и ладно. Хоть это. Аттестатов и дипломов у меня – как у породистой собаки. Целый ящик. Как в детстве, только тот – с игрушками был. А этот – с бумажками. Так что домашняя работа отменяется. А раз отменяется, значит и не надо гвозди забивать куда попало и лампочки, матерясь, ввинчивать. С электродрелью, опять же, непонятные экзерсисы можно отложить. А мусорное ведро – вообще анахронизм. В космический-то век и время нанотехнологий! «Это нам не задавали!»

Так и проходят выходные, так и будни протискиваются сквозь калитку времени.

Хорошая же эпитафия в итоге может получиться: «Он мыл калоши и ел кашу за маму. Спи спокойно, теперь всё будет по плану».

Жизнь – она не сказка на ночь. Она короче. Прости, мама, не успел.

Упорно карабкаясь по смолистым веткам на вершину сосны, Буратино размышлял:

– А всё-таки сказка не удалась, если до сих пор спрашивают моё мнение, какого цвета закат.

Он лез, поспешая и боясь упустить самый главный момент дня. То время, когда солнце, устав за сутки творить добро, напоследок ласково погладит верхушки деревьев. И, наконец, добравшись до верхотуры, где не было никого, кроме расшалившегося ветра, Буратино уселся на тоненькую ветку, ничуть не заботясь о том, что станет с его бумажными штанишками. Всем тельцем прижавшись к сосне, уцепившись своими липкими ладошками за качающийся зелёный хлыстик макушки, он затих, оглядывая панораму сказочного леса.

Буратино смотрел на закат, туда, где солнце уже давно облюбовало себе место для сна, и улыбался. Мир, осеняемый тёплым светом нисходящего светила, казался таким прекрасным и совершенным, что даже мысль о никчёмном существовании Дуремара и Барабаса ничуть не портила его.

– Каждый рассвет прекрасен. Каждый закат неповторим. «Помнят ли об этом Папа Карло и Мальвина?» – сонно подумал он, заворожённо следя за тем, как пылающий шар уходит за горизонт.

Нет, брат. Признай: упорство – это фатально. Это не лечится.

Хотя вера в хорошего себя – сама достойна похвалы.