Читать книгу Мои сказки - Группа авторов - Страница 6

Рождаемся и уходим. Всё правильно. Всё невечно. Раз уж не смогли отсидеться тихохонько, взвалили на себя бремя рождения, то… Правильно. Всё. Это верно. Рождаемся с мамкиной помощью, её потугам благодаря. А уходим? Сами. Но – не совсем. В компании с одной Дамой. Ей можно. Она не чужая: стояла за спинами акушеров, знакомилась с вами в момент рождения. Запоминала, грустно улыбаясь, обещала придти. Она обязательная, эта Дама. Раз обещала – придёт. Она придёт посидеть с вами перед единственно важной для вас дорогой. Она придёт. И тихо-тихо запоют колокольчики.

Устало присядет рядом. Вздохнёт. Нужно ж не только символом посидеть, косой шевеля, надо и посочувствовать. Посопереживать, знаючи, что произошло: у кого сыночка, только что рожденный, жить перестал, кто навек друга потерял, кто сам вздохнул, и, пугаясь, уже не сам выдохнул…

Кого пошлёшь, такое сказать? Её же. Женщину. Видавшую. Старушку. Рожавшую. Знающую. Кого ж ещё? Больше некого. Она сама кричала, плакала, расставаясь. Она нутром печалилась, волчицей выла.

Обычно она молчит. Она мало когда снисходит. А уж если, то да. Она никому не нужна, страшна, непонятна, и – желанна. Всё вместе. Молчалива и всепонимающа. Старуха, женщина, девчонка… Снизойдёт – побеседуете. Вот тогда-то и посидишь, голенький душой, с ней, девчонкой, разговаривая.

Ты, взахлёб матерясь, она – молча соглашаясь. Такой вот разговор. Ничего для неё нового, в общем. Потому и не хочет она снисходить.

Рождаемся с криком. Уходим молча: всё сказано.

В очередной раз посидел с ней, вспоминая общих знакомых. Лену, которую хоронили сегодня, Жору Ильина, захотевшего перед смертью подойти ко мне и сказать: «я тебя уважаю», многих, кто уже не «кто», а «что». Или нечто. Невообразимое «что», бывшее банальным кем.

Я сижу со старушкой. Она иногда снисходит до ответов. Чаще просто шевелит черенком косы в траве. Плетёт венки. Почти как вы, из одуванчиков. Только у неё другие венки. Массивнее. Не на голову, а на память. Не для тебя, а от кого.

Она печально улыбается, слушая твою жаркую, страстную речь. Ничего нового. Для неё – ничего нового. Курочку? На базаре? Сушёные абрикосы? Маме в больничку? Просили, чтоб получше? Да, вы почти не соврали, это всё больным. Все больны. Все хотим. Вот только надо ли?

И, знаете, она молодая. Только очень печальная. Потому, что никто не хочет с ней говорить. И любить её никто не смеет.

Она проклята самой жизнью. Куда уж Иуде.