Читать книгу Фаворитка. Привилегия или ловушка - - Страница 3

Путешествие длилось несколько дней, слившихся в одно непрерывное, утомительное муштровое занятие. Карета была их движущейся кельей, а мадемуазель д’Обиньи – непреклонной жрицей нового культа, имя которому было «Двор».

Уроки лились рекой, безжалостные и точные. Элоди заучивала генеалогические древа главных семейств Франции, как таблицу умножения: кто кому кузен, с кем вражда, с кой в союзе. Она повторяла правила этикета, каждое из которых казалось ей хитроумной ловушкой: как уронить веер, чтобы подать знак; как низко и как долго нужно делать реверанс герцогу, принцу крови, кардиналу; как отдавать визиты и как «случайно» встречаться в парке. Её мозг, острый и восприимчивый, работал на пределе, впитывая информацию, но сердце цепенело от холодного ужаса. Её готовили к войне, где оружием были улыбка, намёк и вовремя отпущенная колкость.

Наконец, на рассвете третьего дня, когда Элоди дремала, опершись головой о бархатную подушку, мадемуазель д’Обиньи произнесла сухо: «Смотрите, мадемуазель. Версаль».

Элоди распахнула глаза и прильнула к окну. Сначала в утренней дымке она увидела лишь громадное, бесконечное нагромождение лесов, кранов и строительных лесов, похожее на скелет какого-то колоссального фантастического зверя. Но по мере приближения формы стали обретать четкость. И тогда у неё перехватило дыхание.

Дворец. Он не просто стоял – он парил над плоской равниной, растянувшись вширь с невозмутимым, подавляющим величием. Казалось, его фасады из золотистого камня ловят первые лучи зимнего солнца и отражают их, слепя глаза. Бесчисленные окна сверкали, как чешуя. А вокруг – хаос и созидание: сотни рабочих, словно муравьи, копошились у подножия; телеги с материалами создавали грохот; но уже были видны прямые, как стрела, аллеи парка, геометрические боскеты, подстриженные с математической точностью, и длинные, застывшие водяные зеркала бассейнов.

«Его Величество строит не просто резиденцию, – голос маркиза де Люссака прозвучал с почти религиозным благоговением. – Он строит символ. Солнце, вокруг которого вращается вся Франция, весь мир. И вы, мадемуазель, скоро войдете в его орбиту».

Карета, миновав шумящие стройплощадки, въехала в более упорядоченную часть. Запахи сменились: теперь в воздухе витали ароматы жасмина и померанца из кадок, стоящих в нишах, сладковатый запах воска для паркета, легкий шлейф дорогих духов и… чего-то ещё. Запах власти. Концентрированной, древней, животной.

Их внесли через боковой вход – не для парадных гостей. Лестницы, коридоры, анфилады комнат – всё сливалось в ослепительный, головокружительный поток мрамора, позолоты, фресок и огромных зеркал. Элоди ловила на себе взгляды слуг в ливреях, проходящих кавалеров, которые оценивающе скользили глазами по её дорожному, скромному платью. Шёпот, похожий на шелест листьев, следовал за ними: «Новая протеже Монтеспан… Провинциалка… Посмотрим…».

Её привели в небольшую, но невероятно изящную комнату на третьем этаже, с окном во внутренний двор. Комната была обставлена мебелью из светлого ореха, с инкрустацией. На столе уже жал букет зимних цветов в хрустальной вазе – знак внимания от мадам де Монтеспан. На кровати с балдахином из штофа лежало простое, но тонкое ночное белье.

«Это ваша временная клетушка, – сказала д’Обиньи. – Если вы преуспеете, апартаменты будут иными. Отдыхайте час. Затем я приведу портниху и парикмахера. Вы должны быть представлены мадам сегодня же вечером».

Дверь закрылась. Элоди осталась одна. Грохот строительства сюда почти не доносился. Была звенящая, неестественная тишина. Она подошла к зеркалу в резной раме. В нём отразилась бледная девушка с широко открытыми глазами, в платье, пахнущем пылью дороги и страхом. Она коснулась своего отражения.

«Кто ты? – прошептала она. – Что они хотят из тебя сделать?»

Ровно через час явилась мадемуазель д’Обиньи с целым кортежем. Портниха, маленькая, юркая женщина с булавками в уголках губ, мгновенно принялась снимать мерки, щебеча на странной смеси французского и итальянского о «прекрасных линиях», «тонкой талии» и «новейших фасонах из Генуи». Затем пришёл парикмахер, ароматный и манерный, который сокрушённо вздыхал над её «прелестными, но дикими» локонами и говорил о необходимости «архитектуры» и «пудры, много пудры».

Но самым жестоким испытанием стала ванна. Элоди, привыкшая к скромным омовениям, была смущена до глубины души, когда её проводили в небольшую смежную комнатку, где двое слуг наполняли огромную мраморную купель горячей водой с лепестками роз и жасмина. Мадемуазель д’Обиньи наблюдала, отдавая приказы.

«Кожа должна стать как атлас. Скрабы, масла. Волосы промыть три раза. Ногти обработать».

Когда Элоди, наконец, вышла из ванны, завернутая в огромное, нежное полотенце, её кожу действительно лоснилась, пахла она, как цветущий сад, но чувствовала себя совершенно опустошенной, лишенной даже запаха дома, который еще хранило её старое платье.

Её облачили в «временное» платье – из мягкого, небеленого льна с кружевными вставками. Простое, но безупречно сшитое. Затем парикмахер приступил к работе. Он накручивал, закалывал, пудрил. Когда он закончил, в зеркале смотрела на Элоди незнакомая особа с высокой, сложной прической, от которой тонкое лицо казалось еще более хрупким, а шея – лебединой. Лицо было слегка напудрено, щеки тронуты едва заметной карминной краской, губы – блестели от розовой помады.

«Не трогайте лицо, – строго сказала д’Обиньи. – Вы должны привыкнуть к маске. Теперь идем. Мадам ждет».

Сердце Элоди забилось чаще. Её повели по лабиринту коридоров. Теперь дворец ожил. Повсюду сновали люди: дамы в огромных юбках, кавалеры в расшитых камзолах, пажи, священники, чиновники. Воздух гудел от разговоров, смеха, звонких шагов по паркету. Она слышала отрывки фраз: «Король сказал министру…», «Бал будет невиданным…», «Герцогиня опять в немилости…».

Наконец, они остановились у высоких дверей, инкрустированных перламутром. У дверей стояли два рослых гвардейца в синих мундирах. Маркиз де Люссак, который присоединился к ним, кивнул. Двери бесшумно распахнулись.

Элоди вошла в будуар мадам де Монтеспан.

Первое, что поразило её, – это свет. Комната была залита им: от сотен свечей в хрустальных люстрах и канделябрах, от огня в огромном камине из розового мрамора, от солнца, что отражалось в золотых рамах и зеркалах. Воздух был плотным и сладким от аромата тубероз, любимых цветков хозяйки.

И в центре этого сияния, полулежа на chaise-longue, покрытом шелком цвета спелой сливы, восседала она. Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортмар, маркиза де Монтеспан. Бывшая фаворитка, мать нескольких детей короля, всё ещё одна из самых могущественных женщин Франции.

Она была ослепительна. Её рыжевато-золотистые волосы, уложенные в облако мелких локонов, были усыпаны крошечными бриллиантами, искрящимися при каждом движении. Лицо, с высокими скулами, капризным ртом и большими, ярко-голубыми глазами, сохраняло следы былой неотразимой красоты, но теперь в нём читались усталость, властность и горьковатая ирония. На ней было négligée из серебристо-серого атласа, отделанное горностаем, – одежда для приватных приемов, стоившая целое состояние.

Рядом, на низком табурете, сидел карликовый шут, настраивающий лютню. У окна стояла дама компаньон, скромно опустив глаза.

Монтеспан медленно, лениво подняла на Элоди свой взгляд. Он был всевидящим, как у мадемуазель д’Обиньи, но в тысячу раз более страшным – в нем была скука вершителя судеб.

«А, вот и наша лангедокская роза, – голос её был низким, немного хрипловатым, но невероятно выразительным. – Подойди ближе, дитя. Дайте взглянуть на то, что привез мне Люссак».

Элоди, вспомнив все уроки, совершила глубокий, плавный реверанс, идеально рассчитанный по продолжительности. Она чувствовала, как этот взгляд сканирует каждую деталь.

«Встань. Оборотись».

Элоди повиновалась. В комнате было тихо, слышалось лишь потрескивание поленьев в камине.

«Глаза… хорошего цвета. Фигура – изящная. Манеры… сырые, но почва благодатная. Говорят, ты умна и начитана?»

«Я стараюсь учиться, мадам», – тихо, но четко ответила Элоди, удерживая голос от дрожи.

«„Мадам“…Как мило. Наивно. Здесь все учатся до конца своих дней, если, конечно, хотят выжить. Ты знаешь, зачем ты здесь?»

Элоди подняла глаза и встретила её взгляд. «Чтобы служить вам, мадам, и быть достойной вашего покровительства».

Монтеспан усмехнулась, коротко и беззвучно. «Прямолинейно. Неплохо. Люссак говорил, у тебя есть душа. Душа при дворе – роскошь опасная. Её либо прячут очень глубоко, либо… используют как приманку. Я устала от интриганок и дурочек вокруг. Мне нужна… тихая вода. Спокойная, умная, преданная компаньонка. Которая будет знать своё место. Которая будет моими глазами и ушами, когда меня не будет. Которая не будет метить на моё… прежнее место. Поняла?»

В этих словах была ледяная угроза. Элоди поняла всё. Монтеспан, чувствуя, как её влияние тает, как король охладевает к ней, ищет не соперницу, а живой щит, послушное орудие, человека, который будет всем обязан только ей.

«Я поняла, мадам. Моя преданность будет принадлежать только вам».

«Посмотрим. Твоё первое испытание – бал через две недели. Тебя представят обществу как мою новую протеже. Ты должна быть безупречна. Не затмить – скромность твой лучший наряд. Но и не потеряться. Д’Обиньи сделает из тебя куклу. А я посмотрю, есть ли в этой кукле жизнь, которой можно доверять. Всё. Можешь идти».

Элоди сделала ещё один реверанс и, пятясь, двинулась к выходу. У самой двери её остановил голос.

«И, дитя мое… забудь о своей провинциальной чувствительности. Здесь каждый твой вздох, каждую слезинку превратят в оружие против тебя. Вытри глаза, прежде чем войти в зал. Или научись плакать с улыбкой на устах. Это высший пилотаж».

Дверь закрылась. Элоди, под присмотром д’Обиньи, побрела обратно в свою комнату. Вечером ей принесли ужин на подносе: изысканный, крошечный – суфле из фазана, компот из груш, вино в хрустальном бокале. Она почти ничего не могла проглотить.

Когда на дворе стемнело, и дворец засверкал тысячами огней, как огромный корабль в ночном море, Элоди подошла к окну. Где-то внизу, в крыле, где располагались апартаменты короля, горели особенно яркие окна. Доносилась далекая, приглушенная стенами музыка. Там танцевали, смеялись, строили козни, творили историю.

Она положила ладонь на холодное стекло. В отражении в черном зеркале ночного окна на неё смотрела незнакомка с высокой прической. Элоди де Воклен осталась где-то там, в карете, на пыльной дороге из Лангедока. Здесь, в этом сверкающем лабиринте, начинала жизнь другая. Та, кому предстояло выйти на бал под руку с Тенью былой фаворитки и встретить взгляд самого Солнца.

Она прошептала в тишину комнаты, заученную, но теперь наполненную новым, страшным смыслом фразу: «Его Величество Король Людовик Четырнадцатый, Божьей милостью Король Франции и Наварры…»

И добавила уже от себя, так тихо, что не услышала бы даже прижавшееся к стеклу призрачное отражение:

«Спаси меня. Или погуби. Но позволь… просто взглянуть на тебя».

Первая ночь в Версале была долгой и бессонной. А за окном, в парке, статуи богов и нимф, белые при лунном свете, хранили безмолвную, многовековую тайну этого места. Они видели многих таких, как она. Приходящих, сияющих и исчезающих. Лабиринт только начался.