Читать книгу Фаворитка. Привилегия или ловушка - - Страница 5

Прошла неделя, отмерянная ударами метронома в танцевальном зале и тиканьем часов в её комнате. Элоди вошла в ритм версальской жизни, как в строгую, сложную симфонию. Её тело запомнило па менуэта и реверансы, ум научился скользить по поверхности светских бесед, не погружаясь в глубину, а сердце… сердце она старательно прятала под слоем безупречных манер, как прячут драгоценность в потайной карман.

Версаль открывался ей постепенно, как многослойная карта. Она узнала, что король – это не просто человек, а целое расписание: Lever (утренний подъем), Coucher (отход ко сну), променад, обед в узком кругу, совет, месса. Его день был ритуалом, в котором придворные играли роль жрецов, жаждущих хотя бы мельком увидеть божество. Она научилась различать оттенки власти: вот горделиво прошествовал военный министр Лувуа, с лицом мрачным и властным; вот, щебеча, пролетела кучка молодых фрейлин королевы; вот, окруженный почтительным полукругом литераторов, прогуливался Жан Расин, чьи трагедии она знала почти наизусть.

Мадам де Монтеспан вызывала её к себе через день. Эти аудиенции были невыносимы и поучительны одновременно. Фаворитка могла милостиво расспрашивать её о прогулках, а в следующую секунду, с ледяной улыбкой, бросить: «Говорят, ты вчера слишком долго смотрела на маркиза де Данжо. Он красив, не спорю, но нищ и глуп. Его внимание ничего не стоит, кроме проблем. Не опускайся до уровня фрейлин, моя дорогая».

Элоди училась слушать, кивать и не оправдываться. Она становилась идеальным сосудом для чужих ожиданий. Но по ночам, в тишине своей комнаты, она иногда брала в руки миниатюру с портретом матери и смотрела на неё, пока не начинало щипать в глазах. Она тосковала не по дому, а по самой себе – по той, что могла смеяться громко, читать что хочется и думать вслух.

Новость принесла мадемуазель д’Обиньи утром, с лицом ещё более непроницаемым, чем обычно.

«Мадам де Монтеспан делает вам честь. Вы приглашены на вечерний ужин в её внутренние апартаменты. Будут избранные. Четверо гостей. Включая… одну особу королевской крови».

Элоди, которую в тот момент причесывали, чуть не дернула головой, за что получила тихий укор парикмахера. «Особу королевской крови?» – её голос прозвучал сдавленно.

«Спокойно, мадемуазель, – сказала д’Обиньи. – Это не официальный прием. Это интимный вечер. Именно там и вершатся истинные дела. Ваше платье уже готово. Прическа будет сложнее. Вам предстоит не блистать, а… растворяться. Быть идеальным фоном. Но при этом – всё видеть и всё слышать. Это ваш первый настоящий экзамен».

Весь день Элоди провела в состоянии легкого оцепенения. Мысли путались. Кто будет там? Сам король? Нет, это невозможно. Брат короля, Месье? Или, может, один из принцев крови? Страх и жгучее любопытство боролись в ней.

К вечеру её превратили в произведение искусства. На неё надели платье из темно-зеленого бархата, цвета лесной тени, с минимумом отделки – лишь тонкое серебряное шитье по краю декольте и рукавов. Цвет был выбран не случайно: он не отвлекал внимания, но подчеркивал бледность её кожи и золотистые отсветы в волосах. Прическа была ниже и скромнее, чем балльная, локоны лежали мягкими волнами, лишь слегка припудренные. На шею надели простое жемчужное ожерелье – скромный, но безупречный знак принадлежности к кругу Монтеспан. В уши – маленькие жемчужные серьги.

«Никаких духов, – категорически заявила д’Обиньи. – Вы – чистый лист. Пусть пахнут другими».

Когда она была готова, её повели не в парадные салоны Монтеспан, а по узкому, богато украшенному коридору в самые сокровенные её апартаменты – petits appartements, куда имели доступ лишь избранные. Дверь открыл молчаливый лакей.

Комната, в которую она вошла, была обставлена с той сокрушительной, интимной роскошью, которая говорит о власти больше, чем любые тронные залы. Стены были затянуты штофом цвета спелой вишни, мебель – из черного дерева с инкрустациями из слоновой кости и перламутра. Камин, вырезанный из цельного куска мрамора, пылал жарким огнем, отражаясь в позолоте рам немногочисленных, но явно очень ценных картин. Воздух был густ от аромата кофе, дорогого табака и все тех же тубероз.

За круглым столом, накрытым скатертью из брабантских кружев, уже сидели несколько человек. И первое, что увидела Элоди, заставило её сердце на мгновение остановиться.

Рядом с Монтеспан, в кресле с прямой спинкой, сидела невысокая, худощавая женщина в строгом платье темно-серого, почти черного цвета, с белым кружевным воротничком. Её лицо было умным, серьезным, с пронзительными карими глазами, в которых читался недюжинный интеллект и глубокая, скрытая сила. Это была Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон – воспитательница внебрачных детей короля от Монтеспан, женщина набожная, сдержанная и, как поговаривали, приобретавшая все большее влияние на Людовика. Рядом – самодовольный, упитанный мужчина с чувственным ртом, герцог дю Мэн, старший из тех самых детей, ещё подросток, но уже с манерами взрослого вельможи. И… ещё один мужчина, постарше, в изысканном, но не кричащем камзоле, с лицом усталым и насмешливым. Принц де Конти? Нет. Элоди, пробежавшись по заученным генеалогиям, узнала его: Луи де Бурбон, граф де Вермандуа, один из legitimés – признанных королём внебрачных сыновей. Та самая «особа королевской крови», пусть и с приставкой «признанная».

Не было главного Солнца. Элоди почувствовала странное облегчение, смешанное с разочарованием.

«А, вот и наша тихая мышка, – голос Монтеспан прозвучал чуть громче, чем нужно. – Подходи, дитя. Граф, позвольте представить: мадемуазель Элоди де Воклен, моя новая жемчужина. Элоди, его высочество граф де Вермандуа».

Элоди совершила безупречный, глубокий реверанс, рассчитанный именно на его ранг.

«Ваше высочество».

Граф кивнул, его взгляд скользнул по ней без особого интереса. «Мадам говорит о вас с теплотой, мадемуазель. Добро пожаловать в нашу… семейную беседу».

Слово «семейная» он произнес с легкой, едва уловимой иронией. Элоди поняла: это круг самых близких Монтеспан – её дети, их воспитательница, доверенное лицо из королевской семьи. И её, Элоди, допустили сюда. Это был и знак огромного доверия, и способ поставить на место: ты здесь, но ты – на периферии, почти служанка.

Мадам де Ментенон подняла на неё свои проницательные глаза. Её взгляд был подобен лучу света, выхватывающему суть из темноты.

«Мадемуазель де Воклен, – её голос был тихим, но невероятно четким. – Мадам де Монтеспан говорит, вы любите читать. Что вы читаете сейчас?»

Вопрос был простым, но Элоди почувствовала в нём ловушку. Сказать о Расине или Корнеле? Но Ментенон, как поговаривали, не одобряла светский театр. Сказать о благочестивых текстах? Это было бы лицемерно и легко раскусимо.

«Я перечитываю«Максимы» месье де Ларошфуко, мадам, – ответила Элоди, выбирая нейтральную, философскую территорию. – Они кажутся мне особенно… проницательными в этой обстановке».

На губах Ментенон дрогнула тень улыбки. «„Наши добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки“. Уместная цитата для Версаля. Вы мыслите, мадемуазель. Это похвально».

Ужин проходил неспешно. Блюда сменяли друг друга: прозрачный бульон с трюфелями, филе куропатки под соусом из белого вина, салаты из диковинных овощей, сыры, компоты. Вино лилось рекой. Элоди почти не ела, сосредоточившись на разговоре, который вертелся вокруг двора, но был полон скрытых смыслов и намеков.

Герцог дю Мэн важно рассуждал о новой модели пушки, граф Вермандуа ворчал на нерасторопность интендантов, Монтеспан отпускала язвительные комментарии в адрес отсутствующих дам. Мадам де Ментенон говорила мало, но когда говорила – все умолкали. Она завела речь о необходимости новых богоугодных заведений, о моральном состоянии двора. Элоди ловила её взгляды, направленные на Монтеспан, – в них не было вражды, но было спокойное, непререкаемое несогласие, превосходство иного порядка.

И вдруг, в середине разговора о предстоящей охоте, дверь в апартаменты приоткрылась. В проеме на мгновение показалась фигура в темно-синем камзоле, без парика, с непокрытой, лишь слегка напудренной головой. Все замерли, как по команде. Даже Монтеспан выпрямилась в кресле, её лицо озарилось сложной смесью надежды, триумфа и старой страсти.

Король.

Он не вошел. Он просто стоял на пороге, опираясь одной рукой на косяк. Его взгляд, быстрый и всеохватывающий, обвел стол.

«Я не помешаю? – голос его был спокойным, но в комнате воцарилась абсолютная тишина. – Я слышал смех. Решил, что здесь веселее, чем над моими счетами».

«Ваше Величество, вы всегда желанный гость, – первая пришла в себя Монтеспан, жестом указывая на свободное место рядом с собой. – Мы как раз говорили о том, как герцог собирается впервые взять ружье на большую охоту».

Людовик медленно вошел. Он был в простом, по меркам двора, одеянии, но его присутствие заполнило собой всё пространство. Это была не роскошь, а чистая, концентрированная власть. Он кивнул сыновьям, почтительно склонившим головы, кивнул Ментенон, которая опустила глаза с выражением глубокого почтения. Его взгляд скользнул по Элоди, сидевшей в самом конце стола. Он задержался на ней на долю секунды дольше, чем на предметах обстановки.

«Мадемуазель де Воклен, если не ошибаюсь? – произнес он, садясь. – Маркиз де Люссак отзывался о вас как о девушке с тонким умом. Как вы находите наше общество?»

Казалось, все воздух выдохнули разом. Король обратился напрямую к ней. Элоди почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно. Она положила вилку и нож параллельно на тарелку, как учили, и подняла на него глаза. Она не опустила взгляд. Встретила его.

«Оно… как книга на неизвестном языке, Ваше Величество. Сначала видишь лишь красивые завитки букв. Потом начинаешь различать слова. А смысл… смысл, я думаю, открывается не сразу и не всем».

В комнате повисла тишина. Монтеспан слегка нахмурилась. Ментенон с интересом посмотрела на Элоди. Граф Вермандуа тихо фыркнул.

И тогда король улыбнулся. Не широкой официальной улыбкой, а легкой, почти незаметной, тронувшей лишь уголки его губ. В его глазах, усталых и привыкших к лести, мелькнула искра живого интереса.

«Вы правы, мадемуазель. И, как и в книге, здесь важно не только прочесть, но и понять, что осталось между строк. Боша́р доволен вашими успехами?»

«Месье Боша́р снисходителен к тем, кто не щадит своих ног, Ваше Величество», – ответила Элоди, и в её собственном голосе она услышала новую, твердую нотку.

«Это похвально, – сказал король и повернулся к Монтеспан, явно меняя тему. – Атенаис, насчет завтрашнего концерта в салоне Геркулеса…»

Разговор потек дальше, но напряжение в воздухе изменилось. Король пробыл недолго, выпил бокал вина, обменялся несколькими фразами с сыновьями и, извинившись, удалился. Но его краткий визит перевернул всё.

Когда дверь закрылась, Монтеспан повернулась к Элоди. Её глаза блестели холодным, как лезвие, удовлетворением.

«Неплохо, дитя. Совсем неплохо. Вы не смутились. И ответили… с достоинством, но без дерзости. Вы привлекли его внимание. Не слишком явно. Как и нужно».

Мадам де Ментенон, вставая из-за стола, прошла мимо Элоди. Она чуть склонила голову и тихо, так, чтобы слышала только она, произнесла: «Между строк, мадемуазель, часто скрывается правда. И опасность. Будьте осторожны в своём чтении».

Вечер кончился. Элоди, с ногами, ватными от напряжения, вернулась в свою комнату. Служанка помогла ей снять платье. Когда она осталась одна, у камина, она не почувствовала триумфа. Она чувствовала опустошение и странную, щемящую тревогу.

Она привлекла внимание короля. Это была цель, ради которой её сюда привезли? Или это была ловушка, расставленная Монтеспан? Она вспомнила взгляд Ментенон – предостерегающий, почти сочувствующий.

Она подошла к окну. Ночь была темной, но дворец светился, как исполинский светляк. Где-то в его глубинах, в своих покоях, король, возможно, уже забыл о ней. Но искра была брошена. Игра, в которой она была пешкой, внезапно усложнилась. Теперь на неё смотрели не только враги, но и сам игрок, чьи правила были законом.

«Книга на неизвестном языке, – повторила она про себя свои же слова. – Господи, дай мне сил не просто прочесть её, но и написать… хоть одну строчку самой».

Внизу, в парке, прошла ночная стража. Твердые, мерные шаги по гравию звучали как отсчет времени. У Элоди его оставалось всё меньше. Бал приближался.