Читать книгу Фаворитка. Привилегия или ловушка - - Страница 7

Урок, который начала преподавать мадемуазель д’Обиньи после инцидента с духами, был уроком тихой, изощренной мести. Он не касался танцев или реверансов. Он касался информации.

«Здесь правят три вещи: милость Короля, золото и сплетня, – говорила гувернантка, уставившись на Элоди своим непроницаемым взглядом. – Первое – непредсказуемо. Второе – у вас отсутствует. Остается третье. Вы должны научиться её собирать, фильтровать и использовать. Не для нападения – пока. Для защиты».

Она научила Элоди «слушать стены». Не буквально подслушивать, а быть сверхвосприимчивой. Замечать, какая фрейлина перешептывается с каким кавалером, кто кого избегает, в чьих глазах мелькает страх при упоминании того или иного имени. Мадемуазель д’Обиньи, за годы службы при дворе, знала всё и обо всех. Она начала делиться этим знанием скупо, дозированно, как яд или лекарство.

«Видите ту даму в лиловом? Герцогиня де Лоррен. Она заклятый враг мадам де Монтеспан из-за старой истории с землями в Эльзасе. Но она обожает ликёр из черной смородины. Если бы вам нужно было отвлечь её внимание, стоило бы завести разговор о новых рецептах дижестива… А этот старый маркиз? Он должен огромные деньги игроку из Парижа. Один намёк на это в присутствии его зятя – и он станет шелковым…»

Элоди слушала, и Версаль представал перед ней уже не просто сверкающей декорацией, а гигантским, пульсирующим организмом, пронизанным сетью тайных связей, долгов, обид и слабостей. Каждый блестящий кавалер, каждая улыбающаяся дама носили на себе невидимые ярлыки, и д’Обиньи учила её читать их.

Но самым важным инструментом, помимо ушей, стал веер. Не просто аксессуар, а настоящее оружие, со своим сложным языком. Мадемуазель д’Обиньи посвятила этому целый вечер.

«Открыть веер быстро и резко – „вы мне неинтересны“. Медленно помахать им перед лицом – „за мной следят“. Опустить закрытый веер вниз – „мы можем быть друзьями“. Прикоснуться открытым веером к губам – „молчите“. А вот это, – д’Обиньи сделала едва заметное движение, проведя веером по левой щеке, – означает „будьте осторожны, нам угрожают“. Запомните. И никогда не используйте жест, значение которого не знаете досконально. Один неверный взмах – и вас могут понять превратно со всеми вытекающими».

Элоди тренировалась перед зеркалом, отрабатывая плавные, небрежные, но точные движения. Её веер из перламутра и кружева стал продолжением руки, щитом и сигнальным флажком одновременно.

Первая возможность применить новые знания представилась на одном из petits soupers – маленьких ужинов, которые устраивала мадам де Монтеспан для своего ближнего круга. На этот раз, кроме привычных лиц – Ментенон, дю Мэна, Вермандуа – был приглашен ещё один гость: Шарль-Оноре д’Альбер, герцог де Люин, пожилой, но всё ещё влиятельный царедворец, известный своей обширной сетью осведомителей и острым умом. Он был тем, кого называли «другом всех и никого». Взгляд его был похож на взгляд старого филина – мудрый, всевидящий и немного отстраненный.

Разговор за столом, как обычно, касался дел двора, но на этот раз в нём сквозила лёгкая напряжённость. Говорили о предстоящем бале, о новых указах, ограничивающих роскошь в одежде для не-дворян (тонкий намёк на растущие долги знати), и о здоровье королевы, которое, по слухам, вновь пошатнулось.

Монтеспан, сияющая и чуть возбуждённая, много говорила, стараясь произвести впечатление на де Люина. Элоди, как и положено, молчала, слушая. И именно её тихое присутствие, возможно, заставило герцога обратиться к ней напрямую.

«А вы, мадемуазель де Воклен, – сказал он вдруг, перебивая монолог Монтеспан о достоинствах нового архитектора, – как полагаете, способна ли красота, рождённая в провинции, прижиться в нашей… парниковой атмосфере? Или она неизбежно завянет, не выдержав искусственного жара?»

Вопрос был опасным. С одной стороны, лесть. С другой – намёк на её недолговечность. Все взоры устремились на неё. Монтеспан насторожилась. Ментенон прикрыла глаза, будто молясь.

Элоди медленно положила вилку. Она вспомнила урок д’Обиньи: «С людьми вроде де Люина не спорят. Им задают вопросы в ответ, показывая, что вы поняли глубину, но не собираетесь в неё нырять».

Она подняла глаза на герцога. «Я полагаю, монсеньёр, что всё зависит от корней, – сказала она тихо, но чётко. – Некоторые оранжерейные цветы имеют хрупкие корни и требуют постоянного ухода. А полевые, те, что выживают меж камней, – их корни сильнее. Их труднее пересадить, но если они приживутся… то могут пережить и жару, и заморозки. Вопрос лишь в том, насколько благодатна почва и… насколько искусен садовник».

В ответ воцарилась тишина, а затем герцог де Люин тихо, но искренне рассмеялся. Это был не насмешливый, а одобрительный смех.

«Прекрасный ответ, мадемуазель. Поэтичный и многозначительный. Почва… да, почва здесь действительно уникальна. А садовник… – он бросил быстрый взгляд на Монтеспан, – у нас один, и он ревнив к своим правам. Но вы, кажется, уже пустили первые ростки».

Монтеспан расслабилась, сияя. Её протеже ответила достойно, не осрамив её. Но Элоди поймала другой взгляд – мадам де Ментенон. Та смотрела на неё с невыразимым, сложным выражением: там было и одобрение, и тревога, и что-то ещё, похожее на сожаление.

После ужина, когда гости разошлись, Монтеспан задержала Элоди.

«Вы были превосходны, дитя. Де Люин – старый лис. Он редко кого хвалит. Вы привлекли его внимание в хорошем смысле. Это полезно. Он знает всё, что происходит в этих стенах. Возможно, – она понизила голос, – он даже знает, кто подсказал той пустой кукле Фонтанж идею с духами…»

Элоди вздрогнула. Она не думала, что та выходка могла быть чьей-то подсказкой.

«Вы думаете, это была чья-то интрига?»

«Здесь всё – интрига, моя дорогая. Фонтанж слишком глупа, чтобы придумать такое изящное унижение. Кто-то стоит за ней. Кто-то, кому выгодно, чтобы вы опозорились или чтобы я, как ваша покровительница, выглядела смешно, взяв под крыло неуклюжую девицу. Будьте бдительны».

Возвращаясь в свои апартаменты по полутемным коридорам, Элоди обдумывала слова Монтеспан. Кто? Один из врагов маркизы? Или… кто-то, кто видит в ней угрозу лично? Её мысли были прерваны тихим звуком шагов позади. Она обернулась.

В слабом свете настенных светильников к ней приближалась мадам де Ментенон. Она шла одна, без служанки, завернувшись в тёмный плащ.