Читать книгу Фаворитка. Привилегия или ловушка - - Страница 4

Рассвет в Версале начинался не с пения птиц, а со скрипа полозьев уборочных тележек, отдаленных команд гвардейцев, меняющих караул, и приглушенного звона колокольчика к первой утренней мессе. Элоди проснулась от этого нового ритма, на мгновение забыв, где она. Роскошная клетка вокруг была чуждой и холодной. Но времени на раздумья не было. Ровно в семь утра в дверь вошла мадемуазель д’Обиньи с таким видом, будто начиналась военная кампания.

«Вставайте, мадемуазель. Час умывания и облачения. В восемь – урок танцев у месье Бошара в Зеркальной галерее. Он терпеть не может опозданий».

День, ставший первым в бесконечной череде, оказался выверенным до минуты испытанием на прочность. После быстрого завтрака – чашка шоколада и круассан, показавшийся Элоди самым восхитительным, что она пробовала в жизни, – её повели в пустующую, залитую холодным утренним светом Зеркальную галерею. Семнадцать арок, семнадцать огромных зеркал отражали бесконечную перспективу паркета, позолоты и её одинокую, робкую фигурку. У высокой французской двери, ведущей в салон Войны, их уже ждал месье Бошар, легендарный танцмейстер короля.

Это был сухопарый мужчина с лицом, напоминавшим ястреба, и невероятной, почти неестественной грацией в каждом движении. Он не улыбнулся.

«Монтеспан прислала ещё один неогранённый алмаз? Посмотрим. Встаньте. Ноги – третья позиция. Нет, Боже правый, не как балерина в балагане! Пятка к середине стопы! Колени выверните!»

Его трость с серебряным набалдашником то и дело щёлкала по её лодыжкам, заставляя вздрагивать. Он разбил менуэт на сотню микроскопических движений: как перенести вес, как скользить, а не шагать, как держать кисть руки – «будто держите райскую птичку, которую не хотите отпустить, но и не хотите задушить». Каждое движение повторялось десятки, сотни раз. Музыкант в углу, казалось, дремал над своей флейтой, наигрывая одну и ту же фразу.

«Вы думаете, танец – это развлечение? – голос Бошара резал воздух. – Это дипломатия ног. Это беседа без слов. По тому, как вы подходите, как отступаете, как делаете реверанс, здесь прочтут всё: ваше происхождение, ваши амбиции, вашу благосклонность или презрение. Ваш реверанс, мадемуазель, пока что кричит: «Я из глухой провинции и боюсь собственной тени!»

Элоди стиснула зубы. Усталость, унижение и ярость кипели в ней. Она смотрела на своё отражение в одном из бесчисленных зеркал – красное от усилий лицо, сбившуюся прядь волос, – и внезапно поймала себя на мысли: «Нет. Я не позволю». Она выпрямилась, отбросила плечи назад, представив тот самый стальной прут, о котором говорила д’Обиньи. Взгляд её стал сосредоточенным и холодным. Она снова сделала па. Медленно, собранно.

Бошар замолчал, наблюдая. Щелчок тростью прозвучал, но на сей раз одобрительно по паркету.

«Ладно. Похоже, в вас есть что-то, кроме страха. Продолжаем».

После трех часов танцев был урок музыки. Пожилой итальянец, месье Альбинони, учил её аккомпанировать себе на клавесине, петь простые арии. «Голос у вас чистый, но без страсти, мадемуазель! Представьте, что вы поёте не для этой комнаты, а для одного-единственного человека, который находится за тридевять земель!»

Затем – парикмахер. Отработка прически. Как сидеть смирно, пока на голове возводят сложные сооружения из собственных и накладных волос, шпилек, лент и пудры. Как не моргнуть, когда пудру, пахнущую фиалками и ирисом, щедро сыплют с огромной пуховки. «Не чихайте, ради всего святого! Вся работа насмарку!»

Потом – портниха, мадемуазель Тереза, с очередной примеркой. Платье для бала обретало форму на манекене, но Элоди должна была стоять часами, пока кроили, накалывали, приметывали. Ткани были так прекрасны, что на них больно было смотреть: тяжелый серебристо-голубой атлас, который переливался, как вода в сумерках; кружево point de France, тонкое, как паутина, привезенное из Брюсселя; подкладка из мягчайшего белого крепа.

«Вы – лунный луч, мадемуазель, – бормотала портниха, зажав булавки в углу рта. – Не солнце, нет. Мадам де Монтеспан – солнце, ослепляющее. Вы должны быть его отражением. Прохладным, загадочным, недостижимым».

Обед проходил в её комнате, в одиночестве. Суп, рыба, дичь. Еда была изысканной, но безвкусной от усталости. После обеда – самый трудный урок: урок этикета и светской беседы с самой мадемуазель д’Обиньи.

Они сидели в её комнате. Д’Обиньи разыгрывала роли.

«Итак, я – герцогиня де Ноай, известная своей набожностью и злым языком. Вы встречаете меня в салоне. Начинайте беседу».

Элоди, помня генеалогию, сделала реверанс. «Мадам герцогиня, как поживает ваша дочь, мадемуазель де Ноай? Я слышала, она недавно перенесла лихорадку».

«Недурно для начала. Но тон слишком искренний. Сделайте его чуть более отстраненным. И помните: герцогиня терпеть не может, когда упоминают о болезнях. Она считает это дурным тоном. Переигрывайте».

И так снова и снова. Герцог, министр, заносчивая фрейлина, пожилой маршал. Как отвечать на двусмысленный комплимент? Как мягко осадить наглеца? Как поддержать разговор о скучнейшей теме – например, о новых методах осушения болот? Элоди училась вплетать в речь легкие, изящные шутки, училась слушать с видом живейшего интереса, училась скрывать скуку и раздражение за веером.

Но самый важный урок пришел не от д’Обиньи. Он случился вечером, когда Элоди, с позволения гувернантки, вышла подышать воздухом в Мраморный двор – единственное место, где она могла быть относительно одна. Она стояла, глядя на западное крыло, где в окнах апартаментов дофина горели огни, и слушала, как откуда-то из глубины дворца доносится музыка – репетиция оркестра к вечернему концерту.

К ней приблизились две молодые фрейлины, щебетавшие, как птички. Они оглядели её с головы до ног – Элоди была в простом платье для прогулок, подаренном Монтеспан, но без особых украшений.

«А, это новая протеже мадам, – сказала одна, блондинка с насмешливыми глазками. – Лангедокская диковинка. Слышала, её учили менуэт, а она путала правую ногу с левой».

«Правда? – вторила ей другая. – Ну что ж, мадам любит брать под крыло… ну, знаете, скромных. Чтобы на их фоне её собственное сияние не меркло».

Элоди почувствовала, как кровь приливает к лицу. Старый, провинциальный порыв – опустить глаза, сжаться, исчезнуть – боролся с чем-то новым, холодным и острым, что зарождалось внутри. Она вспомнила слова отца: «Ты – Воклен». И слова Монтеспан: «Душа – либо роскошь, либо приманка».

Она медленно повернулась к фрейлинам. Не улыбаясь. Её взгляд, цветом весеннего неба, стал внезапно прозрачным и ледяным, как горное озеро. Она сделала легкий, почти небрежный реверанс – точь-в-точь как герцогиня, роль которой они только что разыгрывали с д’Обиньи.

«Мадемуазель де Бриссак, мадемуазель де Шеврёз, – её голос звучал тихо, но так четко, что перекрыл их щебет. – Как мило, что вы обратили на меня внимание. Я действительно из Лангедока. У нас там есть поговорка: даже самый скромный полевой цветок видит, как высоко летают вороны, и не считает это достижением. Доброго вам вечера».

Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, держа спину так прямо, как учил Бошар. За её спиной воцарилась ошеломлённая тишина, а затем взрыв возмущённого шёпота. Но в нём, как уловила Элоди, помимо злобы, появилась и тень неуверенности.

Вернувшись в комнату, она дрожала, но не от страха, а от странного, головокружительного чувства победы. Она дала отпор. Не грубо, не по-деревенски, а так, как это делают здесь. Она использовала их же оружие.

Мадемуазель д’Обиньи, сидевшая за шитьём, подняла на неё взгляд. Казалось, в её глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на уважение.

«Столкновение в парке? – спросила она сухо. – Вы ответили?»

«Да, мадемуазель».

«И?»

«Я сказала, что даже полевой цветок видит, как высоко летают вороны».

На губах д’Обиньи дрогнул почти невидимый уголок.«Не изящно, но остро. Им этого хватит на пару дней. Теперь они будут вас бояться чуть больше, чем презирать. Это прогресс. Но запомните: остроумие – это шпага. Вынул – будь готов убить или быть убитым. Не вынимай без крайней нужды».

Перед сном, когда служанка помогла ей снять сложное дневное платье и облачиться в ночную сорочку, Элоди снова подошла к зеркалу. Лицо было бледным от усталости, но в глазах горел новый огонь – не робкого ожидания, а вызова. Она больше не была той испуганной девочкой из кареты. За один день её обточили, как алмаз, сняв первые, самые мягкие слои. Было больно. Было унизительно. Но она выстояла.

Она потушила свечу и легла в постель. Из открытого окна доносился запах ночного парка, влажной земли и подстриженных тисов. Где-то вдали, в королевских покоях, всё ещё играла музыка. Мелодия была печальной и прекрасной.

«Сталь под бархатом, – подумала Элоди, засыпая. – Мадемуазель д’Обиньи права. Они хотят сделать из меня куклу. Но я буду куклой с стальным каркасом. И однажды… однажды нити, которые дергают другие, порвутся».

Она не знала, что в этот самый момент в своём кабинете, над картами будущих кампаний, король Людовик XIV, отложив перо, спросил у своего камердинера: «Ну что, Бонтан, как там новая птичка в клетке Монтеспан? Говорят, её привезли из Лангедока?»

«Да, государь. Мадемуазель де Воклен. Говорят, скромна и учится быстро».

«Скромность… – Король взглянул на пламя свечи. – Редкое качество при моём дворе. Надо будет взглянуть на эту редкость. Как-нибудь… случайно».

И он снова погрузился в бумаги, но в его уме, всегда занятом мыслями о власти, славе и контроле, затерялась маленькая деталь: имя. Элоди де Воклен. Цвет глаз, сказали ему, как небо после дождя.

А в своей опочивальне, устав от дня, но не от мыслей, мадам де Монтеспан диктовала письмо. «…она сообразительна и, кажется, поняла правила игры. Сегодня дала отпор Шеврёз. Не без изящества. Возможно, из неё действительно выйдет толк. По крайней мере, она будет лучше, чем та пустая кукла Фонтанж, которую король сейчас держит при себе из одной лишь жалости…»

Лабиринт Версаля поглощал новую жертву. Но эта жертва, сама того не ведая, уже начала отращивать когти и учиться читать карту своего заточения. Игра начиналась по-настоящему.