Читать книгу Под фильтрами - Группа авторов - Страница 7

Мы едем уже час. Его машина – старый Ford Bronco, который, кажется, держится на честном слове и ржавчине.

Кондиционер не работает. Окна открыты. Горячий воздух пустыни бьет мне в лицо, путая волосы. Я ненавижу ветер. Ветер нельзя контролировать. Он превращает укладку за триста долларов в воронье гнездо за три минуты.

– Куда мы едем? – спрашиваю я в третий раз.

Калеб не отвечает. Он ведет машину расслабленно, одной рукой. Другая лежит на открытом окне, пальцы отбивают ритм по раскаленному металлу. На нем все та же черная футболка. От него пахнет табаком и старой кожей. Никакого дорогого парфюма. Запах дешевый, резкий, но… настоящий.

Я проверяю телефон. Связь падает до одной "палочки".

«Анализ рисков: Я в машине с малознакомым мужчиной, еду в глушь. Вероятность похищения – 15%. Вероятность изнасилования – 20%. Вероятность того, что это просто тупая арт-хаусная идея – 65%».

Я незаметно отправляю геолокацию Мие. Сообщение: «Если не выйду на связь через 3 часа, звони копам. И да, ты все еще должна мне денег».

– Мы почти приехали, – говорит Калеб, сворачивая с трассы на грунтовку.

Пыль поднимается столбом. Я морщусь. Пыль забивает поры. Это минус два дня идеальной кожи.

Мы останавливаемся перед зданием, которое выглядит как декорация к фильму ужасов категории Б. Вывеска «MOTEL» покосилась, буква «O» отвалилась и валяется в сухой траве. Окна заколочены фанерой, штукатурка облупилась, обнажая серый бетон.

– Ты издеваешься, – говорю я, не выходя из машины. – Я не буду здесь сниматься. Это антисанитария. Это…

– Это текстура, – перебивает он. Глушит мотор. Тишина наваливается мгновенно, тяжелая и звенящая. Только цикады трещат.

Калеб выходит, достает оборудование. Я сижу еще минуту, взвешивая варианты. Уехать я не могу – руль у него. Идти пешком по жаре – самоубийство. Остается играть по его правилам. Пока что.

Я выхожу. Мои белые кроссовки Balenciaga касаются грязного асфальта. Я мысленно списываю их в утиль. 900 долларов убытка. Запишу в расходы на продакшн.

– Встань там, – он указывает на пустой бассейн. Дна нет, только трещины и кучи мусора.

– Там могут быть шприцы. Или змеи.

– Там отличный свет, – он уже настраивает баланс белого. – Солнце жесткое, тени глубокие. Как раз под твою душу.

Я фыркаю, но спускаюсь по лесенке в бассейн. Внутри душно. Пахнет мочой и сухой землей. Я встаю в центре. Принимаю позу: нога чуть вперед, бедро в сторону, плечи расслаблены. Лицо – «загадочная грусть».

– Стоп, – голос Калеба звучит как выстрел.

Я замираю. – Что не так? Свет плохой?

Он опускает камеру. Смотрит на меня поверх объектива с тем же выражением скуки, что и вчера. – Ты опять это делаешь.

– Что «это»?

– Позируешь. Ты встала так, чтобы ноги казались длиннее. Ты втянула живот. Ты наклонила голову так, чтобы скрыть асимметрию челюсти, которую видишь только ты.

– Это называется профессионализм, Калеб. Я знаю свои ракурсы.

– Мне плевать на твои ракурсы. Мне нужна ты. Сядь.

– Куда? – я оглядываюсь. Везде грязь.

– На дно. Прямо на бетон.

Я смотрю на него. Он серьезен. Это проверка. Он хочет сломать меня. Показать, кто здесь главный. Если я откажусь – я "принцесса". Если соглашусь – я подчиняюсь. Нужно третье решение.

Я сажусь. Но не так, как он ждет. Я падаю на бетон резко, не жалея белые джинсы. Сажусь скрестив ноги, спина прямая, подбородок вверх. Смотрю ему прямо в линзу. Взгляд – вызов. «Хочешь грязи? Получай. Я все равно буду выглядеть дороже, чем вся твоя жизнь».

Щелчок затвора. Еще один. Он начинает двигаться вокруг меня. Быстро, хищно. Приседает, ловит углы.

– Расскажи мне про шрам, – говорит он вдруг.

Я вздрагиваю. – Какой шрам? У меня нет шрамов. Я сделала лазерную шлифовку три года назад.

– Не на теле, – он подходит ближе. Камера в полуметре от моего лица. – Тот, который заставляет тебя так напрягать шею, когда кто-то повышает голос.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине, несмотря на жару. Он слишком наблюдательный. Это опасно. Отец. Его голос. Когда он начинал орать, я всегда вжимала голову в плечи, пытаясь стать меньше. Мышечная память. Её не выведешь лазером.

– Это не твое дело, – голос получается резким, металлическим.

– Отлично, – щелк. – Злость. Это уже что-то. Продолжай.

– Ты переходишь границы, – я пытаюсь встать, но он делает жест рукой: «сидеть». И я… я остаюсь сидеть.

– Тебе страшно здесь? – спрашивает он. – Пустое место. Никого нет. Никто не поставит лайк. Если ты здесь сдохнешь, охваты упадут до нуля.

– Заткнись.

– Ты боишься тишины, Сиенна. Потому что в тишине ты слышишь себя. А там пусто. Эхо гуляет.

Я хватаю горсть мелких камней и швыряю в него.

– Я сказала, заткнись! Я не пустая! Я создала себя с нуля! Я стою миллионы! А ты – никто! Ты просто обслуга с камерой!

Мое лицо горит. Дыхание сбилось. Я хочу ударить его. Разорвать этот чертов контракт. Калеб опускает камеру. Смотрит на экранчик. Потом на меня. И впервые улыбается. Улыбка кривая, странная, но… одобрительная.Он не отступает. Он делает шаг ко мне, хрустя гравием. Его тень накрывает меня целиком.

– Я видел, как ты смотрела на того официанта на вечеринке, – говорит он тихо. – Ты не просто унизила его. Ты хотела раздавить его, как таракана.

Он наклоняется, его лицо в сантиметре от моего. В его серых глазах что-то шевелится. Что-то темное, тяжелое, что он прятал за объективом годами.

– Я знаю этот взгляд, Сиенна. Я вырос в районе, где такой взгляд – единственная валюта. Ты думаешь, я мягкий? Думаешь, я «эмпат»?

Он хватает меня за подбородок. Жестко. Пальцы впиваются в кожу.

– Я снимаю насилие не потому, что осуждаю его. А потому что я скучаю по нему.

Мое дыхание сбивается. Вот оно. Глитч в его системе. Он не святой. Он зверь, который посадил себя в клетку морали. И я только что нащупала замок от этой клетки.

– Тогда выпусти его, – шепчу я. – Сними меня так, как ты хочешь меня ударить.

– Вот, – он разворачивает камеру ко мне экраном.

Я смотрю. На фото я сижу в грязи, волосы спутаны ветром. Глаза горят яростью. Рот чуть приоткрыт в крике. На шее вздулась венка. Это некрасиво. Это не «эстетично». Но от этого невозможно оторвать взгляд. В этом есть энергия. Дикая, животная энергия. Это не пластиковая кукла, которую все привыкли видеть. Это женщина, которая может убить.

Мой внутренний маркетолог мгновенно включается. «Целевая аудитория: зумеры, уставшие от глянца. Тренд: „raw reality“, „goblin mode“. Потенциал виральности: высокий. Подпись должна быть провокационной».

Злость уходит. Остается расчет. Я поднимаю глаза на Калеба.

– Это… неплохо.

– Это охренительно, – поправляет он. – Мы назовем эту серию «Глитч». Сбой в матрице идеальной девочки.

Я встаю, отряхиваю джинсы. Пятна не отходят. Плевать.

– Мне нравится название, – киваю я. – Но в следующий раз предупреждай, прежде чем устраивать психотерапию. Я беру почасовую оплату за вскрытие травм.

Калеб хмыкает.

– Поехали. Я знаю место, где делают сносные тако. И там есть вода, чтобы умыться.

Мы идем к машине. Я чувствую себя странно. Усталой, грязной, но… легкой. Как будто я только что сбросила тяжелый рюкзак.

Сажусь в машину. Достаю телефон. Связь появилась. Открываю фото, которое он мне скинул через AirDrop. Накладываю черно-белый фильтр. Зернистость +20. Контраст +10. Пишу текст: «Иногда нужно упасть на самое дно, чтобы увидеть, кто останется рядом. Спойлер: только ты сама».

Нажимаю «Опубликовать». Первые 1000 лайков прилетают за 30 секунд. Комментарии:

«О боже, что случилось?», «Ты такая сильная!», «Это фото – искусство!».

Я смотрю на Калеба. Он курит в окно, не обращая на меня внимания. Он полезен. Очень полезен. Он видит мою тьму. И вместо того, чтобы убежать, он делает из неё контент. Мы сработаемся.

– Калеб? – зову я.

– М?

– Тако за мой счет. Но если там будет антисанитария, я напишу плохой отзыв.

Он выпускает дым в окно. – Договорились, принцесса.

Я улыбаюсь. На этот раз – не для камеры. Просто потому, что нашла новую игрушку. И эта игрушка работает идеально.

Калеб ушел в ванную смывать пыль заброшенного бассейна.

Его рюкзак остался лежать на кресле в гостиной. Потертый брезент, молния расходится. Вещь человека, которому плевать на материальное. Или у которого просто нет денег. Я смотрю на рюкзак. Правило номер один в бизнесе: знай свои риски.

Калеб – риск. Он талантлив, он видит меня насквозь, и он непредсказуем. Сегодня он снимает меня в грязи, а завтра может продать эти кадры таблоидам или просто исчезнуть, потому что "потерял вдохновение". Мне нужен гарант. Мне нужен поводок.

Я подхожу к креслу. Прислушиваюсь. Шум воды в душе. У меня есть пять минут. Открываю рюкзак. Внутри хаос. Запасные аккумуляторы, спутанные провода, пачка дешевых сигарет, книга (Камю, «Посторонний» – как банально).

На дне, под объективом, лежит ворох бумаг. Не сценарии. Не эскизы. Счета. Я достаю их. Бумага дешевая, шершавая. «Департамент водоснабжения: Последнее предупреждение». «Аренда: Просрочка 2 месяца». И самый интересный, на плотной бумаге с логотипом:

«Клиника Святой Марии. Центр паллиативной помощи и неврологии». «Пациент: Маргарет Торн. Баланс: -$14,500. Статус: Подготовка к выписке в связи с неуплатой».

Я замираю. Маргарет. Мать. Я быстро пробегаю глазами по диагнозу в приложенной выписке. Ранняя деменция. Требует круглосуточного ухода. Спецпитание. Препараты, тормозящие распад личности. Без лечения она превратится в овощ за полгода. Я смотрю на сумму. Четырнадцать тысяч. Для меня – это цена одной интеграции в сторис. Для него – это петля на шее. Он снимает инди-клипы и живет в дыре, чтобы оплачивать её палату. Но денег не хватает. Он в отчаянии. Вот почему он согласился работать на меня. Не ради искусства. Ради неё.

Я улыбаюсь.

Я нашла его «кнопку».

Это лучше, чем компромат. Компромат вызывает ненависть. Зависимость вызывает покорность. Я достаю телефон, фотографирую счет. Номер аккаунта пациента.

Кладу бумаги обратно, закрываю рюкзак.

Сажусь на диван и открываю банковское приложение. Я медленно вожу реквизиты клиники.

В поле «Сумма» вбиваю: 20 000 $. Покрытие долга плюс аванс за месяц. В поле «Назначение платежа»: Благотворительный взнос. Анонимно.

Нажимаю «Отправить».

Деньги уходят. Зеленая галочка на экране.

Я только что купила себе человека.

Шум воды стихает. Через минуту выходит Калеб. Он вытирает волосы полотенцем. В его взгляде все еще та же настороженность, та же гордость нищего художника. Он думает, что он свободен. Он думает, что может уйти в любой момент.

– Я собрался, – говорит он, кидая полотенце на стул. – Завтра скину исходники.

– Не спеши, – я сижу расслабленно, листая ленту в телефоне. – У тебя есть дела поважнее.

– Какие?

– Позвони в клинику Святой Марии, – говорю я, не поднимая глаз. Калеб замирает. Его лицо становится белым, как мраморная столешница.

– Ты лазила в моих вещах? – его голос дрожит от ярости.

– Я проводила аудит.

– Ты не имела права… Это не твое дело! Ты сука, Сиенна. Я ухожу. Он хватает рюкзак. Резко, нервно.

– Я оплатила счет, – бросаю я ему в спину. Он останавливается у двери. Рука застывает на ручке. Медленно оборачивается.

– Что?

– Четырнадцать тысяч долга. И еще пять сверху. Твоей матери не придется выписываться завтра. Ей назначат новую терапию. Калеб смотрит на меня. В его глазах рушится мир. Гнев сменяется ужасом, а ужас – пониманием того, что ловушка захлопнулась.

– Зачем? – хрипит он. – Я не просил. Я верну…

– Ты не вернешь, – перебиваю я, вставая и подходя к нему. – У тебя нет таких денег. И не будет, если ты уйдешь. Я останавливаюсь в шаге от него. – Считай это авансом. Инвестицией в твой талант. Ты мне нужен, Калеб. Твой глаз. Твое видение. Твоя правда.

– Ты купила меня, – шепчет он. Это не вопрос. – Я дала тебе свободу, – поправляю я. – Свободу не думать о деньгах. Свободу творить. Теперь ты можешь сосредоточиться на работе. На нашей работе. Я касаюсь его плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется.

– Твоя мама будет жить в комфорте, пока ты делаешь меня красивой. Честная сделка, разве нет?

Он молчит. Он смотрит на меня с ненавистью, но я вижу, как в глубине этой ненависти рождается облегчение. Ему больше не нужно бояться звонков из клиники. Я забрала его страх. И взамен забрала его душу.

– Завтра в девять, – говорю я. – Не опаздывай.

Он кивает. Едва заметно. Ломано.

– В девять.

Он уходит. Дверь закрывается тихо. Не хлопает. Я возвращаюсь на диван.

Мне хорошо.

Люди говорят, что любовь нельзя купить. Дилетанты.

Преданность покупается легко. Нужно просто найти правильную цену.

Возраст 11 лет

Семья Томпсонов жила в «идеальном» пригороде Сан-Диего. Белый забор, стриженый газон, золотистый ретривер по кличке Бадди. Снаружи – реклама хлопьев для завтрака. Внутри – концлагерь с улыбками.

Мистер Томпсон был "слишком тактильным". Он любил сажать меня на колени и гладить по волосам, пока его рука спускалась слишком низко. Миссис Томпсон пила «Шардоне» с утра до вечера и делала вид, что ничего не замечает.

Но главной проблемой был их сын. Дерек. Четырнадцать лет. Прыщи, лишний вес и садистские наклонности, которые он тренировал на кошках.

В тот вторник Дерек загнал Мию в угол на заднем дворе. Ей было восемь. Она держала в руках котенка, которого нашла на улице.

– Отдай, – сказал Дерек, поигрывая перочинным ножом. – Я хочу посмотреть, что у него внутри.

Мия плакала. Я наблюдала из окна кухни.

Я могла бы выйти. Могла бы позвать миссис Томпсон, хотя это было бы бесполезно. Могла бы ударить Дерека, пусть он в два раза тяжелее меня. Я провела быстрый анализ. Прямая конфронтация приведет к моему поражению. Нужен асимметричный ответ.

Я знала про Дерека одну вещь, которую игнорировали даже его родители. У него была тяжелая форма аллергии на пчелиный яд. Однажды его ужалила оса, и его лицо раздуло так, что глаза превратились в щелки. Миссис Томпсон тогда носилась с ЭпиПеном , визжа от ужаса.

С тех пор ЭпиПен всегда лежал на полке в кухне. В желтом пенале. «На всякий случай».

Я отошла от окна. Вышла в сад через боковую дверь. Дерек уже вырывал котенка у Мии. Он смеялся. Ему нравился звук её плача. Я подошла к клумбе с розами. Там всегда гудели пчелы. Я не боялась боли. Боль – это просто сигнал. Я поймала одну пчелу в пустой спичечный коробок. Она яростно жужжала. Потом вторую. Я действовала спокойно. Мой пульс был 65 ударов в минуту.

Я подошла к Дереку со спины.

– Эй, – сказала я. Он обернулся, держа котенка за шкирку.

– Чего тебе, уродка?

– У тебя что-то на шее, – сказала я и, прежде чем он успел среагировать, вытряхнула коробок ему за шиворот. И прижала ладонью ткань футболки к его коже.

Я почувствовала жужжание под пальцами.

А потом Дерек взвыл. Он закрутился, сдирая с себя футболку. Котенок вырвался и убежал. Мия бросилась к дому.

– Сука! – орал Дерек, хлопая себя по шее.

– Они меня ужалили! Его лицо начало краснеть мгновенно. Губы распухали на глазах. Дыхание стало свистящим.

– Мама! – захрипел он, падая на колени. – Мама… шприц…

Я стояла и смотрела. Миссис Томпсон спала в гостиной под телевизор. Она не слышала. Дерек пополз к двери. Его горло сжималось. Анафилактический шок. Эффективно. Я обогнала его. Зашла в кухню. Достала желтый пенал с полки. Вернулась к двери. Дерек лежал на траве, хватая ртом воздух. Его лицо стало багрово-синим. Глаза выпучены. Он увидел меня. Увидел шприц в моей руке. Он протянул руку.

– Дай… – просипел он.

Я присела рядом с ним на корточки. На улице светило солнце. Где-то работала газонокосилка. Мир был таким ярким, таким живым. Я покрутила шприц в руках.

– Знаешь, Дерек, – сказала я тихо, глядя в его умирающие глаза. – Ты – ошибка. Ты занимаешь место. Ты тратишь воздух. Ты мучаешь тех, кто слабее.

Он хрипел, скребя пальцами по земле. Жизнь уходила из него, как вода в слив.

– Я могла бы тебя спасти, – продолжила я, рассматривая иглу. – Но зачем? Если ты выживешь, ты продолжишь быть собой. А если ты умрешь… Мистер Томпсон будет так раздавлен горем, что перестанет трогать меня. Миссис Томпсон напьется до смерти. А нас переведут в другую семью.

Я улыбнулась.

– Это простая математика, Дерек. Твоя смерть выгодна всем. Даже тебе. Ты больше не будешь жирным садистом. Ты будешь «бедным ангелом, который ушел слишком рано».

Он попытался схватить меня за ногу. Я легко отстранилась. Я сидела и смотрела, как он синеет. Я ждала, пока последний хрип не затихнет в его горле. Это длилось три минуты. За эти три минуты я не почувствовала ничего. Ни страха. Ни вины. Ни торжества. Только… чистоту. Как будто я вытерла грязное пятно со стола.

Когда он затих, я открыла шприц. И с силой воткнула его в свое бедро. Прямо через джинсы. Адреналин ударил в кровь горячей волной. Сердце заколотилось как бешеное. Зрачки расширились. Меня затрясло. Теперь я была готова. Я вбежала в дом, опрокидывая стулья.

– Миссис Томпсон! – закричала я, и в моем голосе был идеальный, неподдельный ужас, спасибо адреналину.

– Помогите! Дерек! Пчелы! Я пыталась добежать, но я не успела! Я упала на пол, рыдая и трясясь от химической реакции в крови.

Полиция назвала меня героиней. Они сказали, что я была в таком шоке, что вколола лекарство себе, пытаясь спасти брата.

«Трагическая ошибка на фоне стресса». Миссис Томпсон рыдала у меня на плече, благодаря за то, что я была с ним до конца. Я гладила её по голове и смотрела поверх её плеча на пустую кухню. Я поняла главное: Вина – это социальный конструкт для контроля масс.

У меня иммунитет.

Я – хирург, вырезающий опухоли.

А хирурги не плачут над биомассой.