Читать книгу Ведьмин Дом - Группа авторов - Страница 4

В этот день к горечи смерти примешивалась сладость предвкушения. Каролина не сразу смогла её почувствовать. Скорбь в её сердце угнездилась слишком прочно, пустила корни слишком глубоко. Она потеряла мать, которую любила и которой восхищалась.

По крайней мере, рядом была сестра. Каролина стояла, увязнув каблуками сапог в кладбищенской грязи, неотрывно смотря на мать в гробу, а Джорджина правой рукой обнимала её за плечи. От сестры пахло любимыми духами – с ландышем. Этот свежий цветочный запах казался неуместным на кладбище в тёмный ноябрьский день, где сам воздух пропитался горечью.

Каролина на ощупь нашла левую руку сестры, сжала её ладонь и ощутила ответное пожатие.

Она боялась забыть лицо матери. Поэтому и смотрела на него неотрывно, пока крышку гроба не закрыли. Смерть изменила его черты. Каролина не знала, да и не желала знать ответа на вопрос, давно мучивший учёных: что есть человек? Существует ли душа, тоже она, что и самосознание? И если существует, то где она располагается? В мозге, в сердце? В совершенно другом, неожиданном месте, или во всём теле?

Не хотела, но точно знала, что мать покинула их. Будь это душа, сознание, сама жизнь или что-то другое – его больше не было. Тело в гробу – всего лишь пустая оболочка. Удивительно, как оно меняется после смерти.

Конечно, страх забыть лицо матери глуп и иррационален. Прошло всего несколько дней с её кончины, а дома хранились альбомы со всевозможными фотографиями. На многих из них была мать – она любила фотографироваться.

Может быть, дело в отце, которого она совсем не помнила. Он умер, когда они с Джорджиной были слишком малы и сёстры знали его только по фотографиям. Глядя, как гроб опускают в землю, Каролина пообещала себе, что никогда не забудет время, проведённое с матерью.

Морган и Ровена уступили ей право бросить в могилу первую горсть земли. Полагалось подходить по старшинству, но теперь Каролина стала первой. В глубине души она считала, что так и должно быть. В конце концов, именно она наследница Арабеллы Ньюмун. Она отправится в Голден-Хаус с гримуаром Ньюмунов и соберёт свой ковен. Может, в Королевский Ковен Каролина и не попадёт, но её будут знать. Она не посрамит мать.

Когда они возвращались в Марш Мэриголд, град перешёл в дождь. Ветер, до этого нещадно трепавший теряющие последние листья деревья, прекратился и на землю стеной обрушился ливень. Каролине нравилось думать, что сама вселенная оплакивает гибель её матери – выдающейся ведьмы с печальной судьбой, чей путь начался в лучах звёздного света, а закончился в скромной могиле на малюсеньком кладбище, затерянном среди леса. Рядом с таким же малюсеньким, таким же затерянным городком.

Грязь хлюпала под ногами, пока похоронная процессия возвращалась по раскисшей дороге в город. Каролина уже и не пыталась уберечь сапоги и юбку. С двух сторон над ними нависали деревья, ветки переплетались над их головами, а сверху давило наконец-то разразившееся рыданиями небо.

Каролина чувствовала себя смертельно усталой. На секунду в её затемнённое горем сознание закралась мысль, как хорошо было бы лечь в гроб рядом с матерью. Остаться там, в тёмном, крошечном пространстве, рядом с ней. Но Каролина Ньюмун не из тех, кто позволяет себе купаться в собственных горестях, наслаждаясь своей слабостью.

Они с братом и сёстрами распрощались с немногочисленными гостями, приехавшими на похороны Арабеллы, на площади Марш Мэриголда. Горожане, обычно и носа на улицу не казавшие в такую погоду, внезапно решили прогуляться по площади или зайти в магазины. Они сжимали в руках зонтики, наблюдая за ними, или пытались рассмотреть Ньюмунов через окна магазинов и собственных квартир.

Каролине хотелось повернуться к ним и во весь голос заявить, что смерть её матери не развлечение для праздных зевак. Но это значило проявить слабость. Её не должны волновать ни сами горожане, ни их мнение.

– Вот и всё, – вздохнул Морган, когда каждый из гостей скрылся в гостинице, подъезде, ведущем в снятую на пару дней квартиру, или в экипаже, – идёмте домой.

Собственного экипажа у Ньюмунов уже несколько лет как не было. Семья пришла в окончательный упадок, и теперь им приходилось экономить на всём, на чём только возможно. И при этом стараться поддерживать дом в приемлемом состоянии.

Ньюмунам принадлежал значительный кусок земли рядом с Марш Мэриголдом, но астрономических сумм он не приносил. На самом деле, он не приносил почти ничего. Большую часть его занимали болота и густой, местами почти непроходимый лес.

Старому дому перевалило за триста лет, из которых почти пятьдесят в нём никто не жил, пока сюда не вернулась Арабелла с мужем и двумя детьми. Её старшие брат и сестра родились в столице, в Старсбурге, а вот Каролина и Джорджина уже здесь, на болотах, в Ведьмином Доме.

Ведьминым Домом его прозвали невежественные горожане, а на самом деле имение Ньюмунов называлось Рованберри. И растущие вокруг дома рябины – единственное, что Каролине в нём нравилось.

Сам дом расположился на островке посреди болота и густого леса, сомкнувшегося над поросшей мхом крышей. К нему вёл узкий каменный мост, перила которого тоже полностью покрывал мох. Рованберри положил начало семейству Ньюмунов, тогда ещё далеко не такому богатому и известному, каковым они слыли до недавнего времени. Это был добротный двухэтажный дом из потемневшего от времени и влажности серого камня.

Каролина прошла по скользкому мосту и поднялась на потрескавшиеся и местами раскрошившиеся каменные ступени, оставляя за собой грязные следы. Они с Джорджиной добрались до дома первыми. Морган и Ровена остановились на мосту, о чём-то переговариваясь. Вернее, говорил Морган, а их немая сестра кивала головой и быстро что-то показывала руками.

Каролина так и не разобралась до конца в том языке, который придумали для себя Морган и Ровена. Джорджина знала его куда лучше, но всё равно недостаточно, чтобы говорить со старшей сестрой так же легко, как и их брат.

Дверь отворилась с противным скрипом: они уже давно собирались смазать петли, но никто так и не взялся за это. Каролина решила, что займётся дверью, как только переоденется в сухое и выпьет кружку горячего чая. Ей нужно чем-то занять руки и мысли, чтобы перестать думать о матери.

И знаменитом гримуаре Ньюмунов, который ждал Каролину у неё в кабинете.

Но это она решила отложить на завтра. Бежать за материным гримуаром сразу после её похорон казалось Каролине отвратительным и абсолютно точно неправильным. Сегодня она почтит память матери, а с завтрашнего дня будет жить дальше.

Их с Джорджиной комнаты располагались рядом друг с другом на втором этаже, в самом конце коридора. Ближе к лестнице жили Ровена и Морган. До рождения близняшек их комнаты принадлежали отцу с матерью. Когда Джорджина с Каролиной подросли, Арабелла перебралась в кабинет, а отец – в гостиную.

Кабинет матери располагался в пристройке. Хоть он и назывался кабинетом, на самом деле там были две комнаты (раньше в одной из них располагалась библиотека, но потом её переоборудовали в спальню, а шкафы с книгами переехали в гостиную) и отдельная ванная. А ещё – подвал, где мать хранила многие свои вещи, и чердак, переоборудованный ею для наблюдений за звёздами.

И теперь это место принадлежало Каролине. С завтрашнего дня это будет её кабинет, кабинет Каролины Ньюмун, а не Арабеллы.

Перекинувшись парой ничего не значащих слов с Джорджиной, только для того, чтобы отсрочить расставание, Каролина всё-таки вошла в свою комнату. Да, от сестры её отделяла всего лишь стена, пусть и довольно толстая – в доме всегда было холодно из-за толстых стен. И всё-таки Каролина почувствовала себя невероятно одинокой, когда закрыла дверь.

Мокрое пальто она стянула ещё в прихожей, а кожаные сапоги, заляпанные грязью, там же сменила на домашние туфли. Теперь оставалось только снять промокшую юбку, блузку, нижнее платье и чулки. Оставшись в одних панталонах и дрожа от холода, Каролина подняла со стула домашнее платье и новую пару чулок, приготовленные заблаговременно. Она поспешно натягивала на себя одежду, но замёрзшие пальцы не слушались. И почему она не взяла с собой перчатки? Или не разожгла камин, прежде чем раздеться.

Наконец, Каролина закончила переодеваться и, сунув ноги обратно в туфли, поспешила к камину. Сначала она немного согреется, а потом займётся растрёпанными волосами. Да и заплаканное лицо не мешало бы умыть.

Когда она перестала дрожать и снова смогла чувствовать руки, то села к зеркалу и принялась вынимать шпильки, скрепляющие причёску. Расчесав волосы, Каролина заплела их в простую косу. Потом принесла воды и умылась.

Несмотря на толщину стен, звуки они сдерживали не очень хорошо – эту особенность дома Каролина так и не смогла разгадать. Вытирая лицо и выплёскивая воду в окно, она слушала, как Морган что-то громко говорит внизу. Кажется, затопили камин.

Больше ей ни к чему быть одной. Каролина спустилась вниз. Прошла мимо брата в гостиной, ещё не переодевшегося после похорон, только закончившего с камином и отряхивающего брюки. Из гостиной дверь вела в маленькую столовую, а оттуда – в кухню, находившуюся в полуподвале.

Джорджина оказалась быстрее её – она, одетая по-домашнему, ставила на плиту большой чайник. Она увидела сестру и её лицо просияло. Каролина и сама почувствовала щемящий прилив нежности. Они с Джорджиной обожали друг друга и почти никогда не расставались. Во всяком случае, надолго.

Мать этого не одобряла, и это стало единственным камнем преткновения между ними. Каролину совершенно не волновало, что её сестра – не ведьма. Да, печально, что им придётся пойти разными путями, она бы хотела, чтобы Джорджина обладала магическими силами и стала частью её будущего ковена.

Но даже если и нет, то сестра всё ещё может переехать в столицу. Они будут жить вместе в Старсбурге, в милой квартирке рядом с Зимней площадью, сразу за Большим речным парком. Мать часто рассказывала ей о Старсбурге, показывала фотографии и карты. И, хотя Каролина ещё ни разу там не бывала, ей казалось, что она знает столицу как свои пять пальцев.

О том, что Джорджина совсем не горит желанием куда-то переезжать, и вполне счастлива здесь, в Рованберри, Каролина старалась не думать.

Сестра улыбнулась ей.

– Поможешь мне с чаем?

Каролина кивнула.

– Сейчас принесу чашки.

Она потянулась было к их общему зимнему любимцу – сервизу с узором из веточек остролиста. Но он вдруг показался слишком праздничным и легкомысленным. Да и матери никогда не нравился. Так что, чтобы почтить её память, Каролина выбрала её любимый сервиз: простой и элегантный, белый фарфор и идеально ровный золотой ободок.

Вместе с Джорджиной они принесли в столовую два тяжело нагруженных подноса. Один с чайником, чашками, молоком, сливками и сахаром. Второй с двумя видами печенья, белым хлебом, маслом, клубничным и персиковым джемом и сыром. Может, семья Ньюмун и находилось в упадке, но мать всегда настаивала, что на чём экономить не следует – так это на еде.

– Вы все должны хорошо питаться, – поучала их мать, когда в очередной раз узнавала, что Морган или Джорджина пытались экономить на еде и ели меньше, чем следует, – это поможет вам оставаться здоровыми. Не только физически, но и душевно. Голод – плохой друг и советчик. А если с вами здесь что-то случится? В Марш Мэриголде только один доктор и моё мнение о нём вы знаете. Посылать в Бертервер долго.

Каролина заставила себя отставить мысли о матери в сторону и сосредоточилась на разливании чая. К этому времени Ровена уже спустилась вниз, а Морган ушёл переодеваться. Скоро он присоединился к сёстрам.

Чай пили в тишине. Пару раз Морган и Джорджина пытались завязать разговор, но в итоге просто перебрасывались несколькими фразами и снова замолкали. Обычно, если они молчали вместе, то молчание получалось приятное и домашнее. Но теперь в не до конца прогревшемся воздухе чувствовалась неловкость. И усталость.

Часы пробили два. Прошла едва ли половина этого сумбурного, печального дня, а Каролине казалось, что она не спала двое суток. Горе утомляет.

Чашки опустели во второй раз, а её брат и сёстры выглядели такими же уставшими, как и она сама. Никто так и не произнёс ничего вразумительного, беседа не завязалась. Казалось, каждый глубоко погружен в свои собственные мысли. Однако никто не спешил покинуть их маленькое общество и остаться в одиночестве. Каролине тоже этого не хотелось. Наконец, Морган первым поднялся из-за стола.

– Нам нужно отдохнуть. Идите, а я приберусь здесь.

Каролина подняла глаза на старшего брата и, вопреки мысли о том, что прекраснее Старсбурга и жизни в нём нет ничего на свете, которую заронила в её голову и взрастила там мать, подумала, как Моргану повезло, что они живут не в столице.

Пусть Рованберри и находился в Филсвуде – центральном графстве, столицей которого, так же как и всего королевства Олдсол, был Старсбург, но затерянный в болотах городок Марш Мэриголд располагался слишком далеко и от столицы, и от любых больших и важных городов. Ни в нём, ни в соседнем городе побольше – Бертервере, ведьмы не жили.

Да и, насколько было известно Каролине, в округе на многие километры не было ни одной. Они жили в одном из немногих глухих, заброшенных магией мест. Именно поэтому мать и сбежала сюда, в Рованберри. Она рассказывала, что во времена их предков в Бертервере кипели жизнь и магия, но всё это кануло в прошлое.

И поэтому Морган мог вести себя как глава семьи, которым он на самом деле не являлся. С ним считались, его уважали, пусть и побаивались, всё-таки он – ведьмак, но его принимали как равного. Потому что все, с кем им приходилось иметь дело, были обычными людьми.

Каролина радовалась за брата. Рованберри принадлежал ей, как наследнице матери и главе семьи, но первым же делом, вступив в права наследования, она собиралась отписать его Моргану. Пусть будет здесь настоящим хозяином. В конце концов, никто не сделал для дома и сестёр больше, чем он.

Поблагодарив брата, Каролина поднялась из-за стола. Последней. Она дождалась, когда Джорджина с Ровеной уйдут к себе, а Морган отправится на кухню мыть посуду. И вместо того, чтобы подняться к себе в комнату, подошла к шкафу, заполненному книгами, альбомами и блокнотами, и достала с верхней полки фотоальбом.

Жизнь матери в Старсбурге. Фотографии начинались через пару лет после окончания Голден-Хауса. Тогда ей было двадцать три года. Этот альбом Каролина любила больше всего: школьная рутина уже закончилась, а рабочая, когда мать стала слишком занята, ещё не началась. Так что альбом полнился её фотографиями с подругами и одной, в самых разных местах города и за городом.

Каролина забрала альбом в потёртой жёлтой бархатной обложке с собой. Устроилась в кресле возле окна и стала медленно перелистывать страницы, внимательно разглядывая каждую фотографию. Вспоминая, не говорила ли мать что-нибудь о ней. О людях, которые стояли рядом, или о месте, где снимали. Пыталась сама опознать места.

Прошло три часа. Фотографии в толстом альбоме закончились, на улице совсем стемнело, а Каролина чувствовала, что ещё немного и она заснёт прямо в кресле. Что ж, она может позволить себе прилечь на полчасика. Но не больше. Не стоит ей ложиться так рано. Каролина хорошо себя знала – если уснёт в пять, то посреди ночи проснётся, и ничего уже не сделаешь.

Следующим утром Каролина встала, чувствуя себя неожиданно бодрой и отдохнувшей. Вчерашний день, казалось, тянулся вечно. А поздно вечером она так сильно затосковала по матери, что ей стоило больших усилий не расплакаться и не побежать за утешением к Джорджине.

Но она выдержала. И теперь была вознаграждена за это прекрасным настроением и почти подозрительной лёгкостью на сердце. Каролина даже почувствовала себя немного виноватой. Впрочем, она подозревала, что к вечеру горечь, сопровождавшая её на протяжении последних дней, вернётся.

Завтракали они вдвоём с Джорджиной. Морган рано утром отправился в Марш Мэриголд, а оттуда должен был ехать в Бертервер, чтобы уладить какие-то материны дела.

А Ровена всегда игнорировала общепринятые нормы, правила и предписания. Она была там, где хотела и когда хотела, если только кто-то из сестёр или брат не просили её о другом. Мать она никогда не слушала, и если та хотела чего-то от Ровены добиться, то посылала с просьбами Моргана.

Каролина старалась вести себя как обычно и не показывать охватившего её нетерпения. Но, должно быть, оно всё-таки просочилось сквозь трещины в её маске: лучащиеся глаза, приподнятые уголки губ, взгляд, который она бросила в сторону кабинета. Джорджина отклонила помощь в уборке стола и мытье посуды и Каролина, хоть и попыталась настаивать, была ей за это благодарна.

Настало время встретиться с гримуаром Ньюмунов. Её гримуаром.

Мать часто называла кабинет отражением своего сердца. Каролина провела там так много времени, что остался, наверное, и кусочек её сердца. А теперь… должна ли она превратить кабинет в свои угодья? Или почтить памяти матери и ничего там не менять? И захочет ли она вообще что-нибудь изменить?

Каролина решила оставить эти вопросы на будущее. Пока что ей достаточно того, что кабинет теперь принадлежит ей. Кабинет и гримуар.

Он лежал на столе, дожидался её. Синяя кожа, настолько тёмная, что в полумраке казалась чёрной, и золотое тиснение. Латунные уголки и застёжка, которая откроется только той ведьме, которую гримуар признает. Каролина протянула к ней руку и заметила, что пальцы дрожат. Нет уж, такого она себе позволить не могла.

Понадобилась пара минут, чтобы успокоить сердцебиение и укротить дрожь. Когда Каролина провела пальцами по коже гримуара, почувствовала под подушечками золотое тиснение, они уже не дрожали. Глубоко вздохнув, она взяла книгу в руки и решительно коснулась застёжки.

Ничего не произошло.

Каролина подёргала её, попыталась открыть силой, стараясь не поддаться накатывающей панике. Ничего не получалось. Гримуар отказывался признавать её.