Читать книгу «Три кашалота». Вечный зов подземелий. Детектив-фэнтези. Книга 21 - Группа авторов - Страница 2

II

Получив все вводные, железный мозг электронной оперативной аналитической системы «Сапфир» запустил все необходимые мощности своих блоков и с помощью «Скифа» стал накручивать «на цифровую бобину» первые кадры развития событий в указанной точке координат в раннюю эпоху послепетровского времени. Параллельно он еще раз напомнил себе все, что касалось истории жизни Ивана Протасова до этого времени… Сын новгородского купца, приехавший в Санкт-Петербург и благодаря чудесным обстоятельствам и своим разнообразным талантам добившийся права работать в императорских лабораториях, заслужил похвалы и дворянский титул. Но после смерти Петра, как один из сотен других «птенцов Петровых», ставших неугодными и не могущих существовать близ новой дворцовой власти Екатерины I и столичного губернатора светлейшего князя Меньшикова, вынужден был стать едва ли не вольным искателем полезных для отечества руд и личного старательского счастья.

«…Иван Прович стоял, расставив ноги, упершись новыми крепкими сапогами в землю. Он долго глядел на незнакомое озеро, лежащее внизу, в долине, налитое полным ковшиком. Потом, глубоко вдохнув июльского горного воздуха, стал шарить взором сурового на вид, но всего-то двадцатисемилетнего человека, по всем сторонам неизвестной округи, будто бы пристальней, чем иначе, изучая ее. Глядевшие на него уставшие товарищи, выбравшиеся из долгого похода, наконец, на эту благодатную землю Уграя, о которой сам он еще в далекой юности много был наслышан от купцов, странствующих сюда за пушниной, не мешали своему господину, каждый на время предоставленный самому себе.

И это тоже новая Россия! И во многом похожа эта земля, как ни далека она от малой родины, на свою, такую привычную, близкую, объяснимую и загадочную!..

Именно такое состояние своего естества, когда, казалось, весь мир стелился у его ног, – зовущий, беспокоящий душу, нашептывающий о вечной милости к нему матери-земли, – он остро ощущал в себе за тысячи верст отсюда. Значит, он был у цели. Как долго шел он сюда, как казалось теперь, совсем из другой жизни, когда он, еще совсем юный, оставшись без матери и отца, был предоставлен самому себе и абсолютно свободен в своих мечтах. Лишь чудо памяти, того, что сохранялось в его голове или же посылалось небесами и было и тяготой, и подарком, – позволяло ему раз за разом ступать скрипучим галечным молом вдоль тихого берега Иверского озера и вдоль монастырских стен. Сотни раз он доходил до того места, где дорога, раздваиваясь у ворот монастыря, вела в неведомые доселе дали, куда однажды, наконец, навек увлекла его за собой…

Но сколько же детских шагов насчитал тот пустынный берег и сколько мыслей навеяли пустынные стены, когда он вставал на колени и молился… Чему? Неужели вот этим самым скалам, которые он видел по сторонам, и этим ровным замшелым валунам, и рассыпанной странной мелкой гальке, похожей и не похожей на ту, что и поныне хранит память о его первых детских шагах?

О, Русь языческая, ставшая христианской! О, христианство Руси, вобравшее в себя и православие, и «языческое христианство», и раскол – староверчество, и кержачество, и молоканство, и прочий непримиримый протест и, одновременно, мирскую покорность! Только все вы в своем единстве и позволяете русскому человеку на любой земле считать ее землей своих предков! А все народы, населяющие ее, – своими братьями и друзьями!..

Разве все это было не столь же ощутимо и там, где до того перед взором расстилалась иная бескрайняя русская ширь. И в нее теперь, уже от новых уральских отрогов, где встал на отдых уставший от походов отряд, в последний раз бросил свой мысленный взор атаман, до Екатеринбурга, откуда мечтал попасть в Присибирье, вобравшее в себя просторы Севера, Урала, Срединной Азии со своими загадочными путями далее к Сибири и сквозь якутские степи и прочие долы до самих камчатских берегов!.. Но судьба повернула его к этим горам и к этим камням. И, как и всюду в издревле открытых землях, явились святынями его молчаливо хранящие свои тайны округлые и причудливые своими формами гранитные валуны, порой сплошь состоящие из одного минерала. И зеленая галька, которую он теперь мял сапогами, была полудрагоценным агатом. И все новые и новые века предстояло всем этим, открытым взору и скрытым в недрах земных твердокаменным породам удивлять пытливых искателей счастья. А среди них тех, кто мечтал породниться с ними или уже был убежден, что связан с ними кровными узами.

– Золотые горы-ы-ы!..

– Рай под горо-о-ой!..

– У горы – ра-а-а-ай! – тоже вдруг закричал Иван Прович, уже тысячу раз поздоровавшись, а теперь заявляя о своем притязании на этот горный уголок мира, где, возможно, когда-то Адам и Ева гуляли в своем райском саду.

Эхо шло от гор, хмуро глядящих, но светло откликающихся на приветствие новых пришельцев. Наконец, показалось, что уже бодро и радостно оно поскакало от одного горного склона к другому, минуя чудное, в оторочке зеленых зарослей, озеро. Склоны кидали это эхо друг другу, как мячик; оно возвращалось обратно через озеро и, отзвенев, будто не сразу затихало. Его вбирали в себя и мягкие лесные околки, и лесные чащобы, и вязкие поймища, и сырые майданы, где стояла в пояс трава и посылали наверх вместе с теплым маревом медвяный дух густые цветочные поляны…