Читать книгу Библиотека исчезающих теней - Группа авторов - Страница 2

В тот вечер они ещё не жили вместе. Просто “остались на ночь”, как любят говорить взрослые люди, которые боятся признаться, что им одиноко.

Квартира Саори была чуть больше его, но казалась просторнее. Она умела расставлять вещи так, чтобы между ними было достаточно воздуха. На подоконнике – три кактуса, один, очевидно, мёртвый. На книжной полке – вперемешку Камю и сборник рецептов быстрых паст. На столе – пепельница, в которой окурки лежали аккуратно, будто их выстроила чья‑то педантичная рука.

– Ты правда читаешь Камю? – спросил Кай, рассматривая корешки.

– Читаю страницу, – сказала она из кухни, и в её голосе послышался лёгкий хрип от недавнего смеха. – А потом смотрю в окно на дождь и забываю, о чём было. Он тут не для знания. Он – как дрожжи. Чтобы мысли поднимались, даже если потом осядут обратно. А в основном – для солидности. Чтобы смерть, если заглянет, подумала, что я хоть немного готовлюсь к экзамену.

Он рассмеялся. Она была в его рубашке – свою она забрызгала вином, а его оказалась на полу ближе всего. Это простой, почти банальный факт, но почему-то именно он – забрызганная вином блузка, его рубашка на полу – ощущался сейчас как единственная несомненная реальность. Волосы растрёпаны, на шее след от его зубов. Она двигалась по кухне босиком, и пол, казалось, становился от этого слегка упругим, будто он был мембраной, чувствительной к её намерениям.

– Смерть не проводит экзамены, – сказал Кай, следя за ней взглядом. – Она – ревизор. Приходит без предупреждения, чтобы проверить, не крадёшь ли ты у самого себя. Не проживаешь ли чужую жизнь в кредит.

– Нет, – она резко повернулась, и в руке у неё блеснула ложка. – Смерть – не ревизор. Она – художник, который накладывает последний, абсолютно чёрный мазок на любую картину. И только этот мазок делает её законченной. Придаёт всем предыдущим краскам окончательный смысл, который до того был лишь возможностью. Мы не готовимся к экзамену. Мы пишем картину, даже не зная, каким будет финальный цвет.

Он замер. Эта мысль ударила его с неожиданной силой. Он сел за стол, наблюдая, как она насыпает кофе. Зёрна стучали по металлу, и этот стук был похож на тиканье крошечных, неумолимых часов, отмеряющих не время до конца, а время до следующего шага ритуала.

– Значит, бояться надо не ревизора, – медленно проговорил он, – а того, что твоя картина к моменту последнего мазка окажется пустой? Или, что ещё страшнее – чужой? Нарисованной по трафарету?

Она кивнула, не оборачиваясь.

– Именно. Я не боюсь небытия. Небытие – это просто… отсутствие данных. Чистая, стерильная тишина. Я боюсь фальшивого итога. Боюсь, что в последний миг сознание, как загнанный скакун, промчит передо мной не мою жизнь, а её суррогат – набор ролей, одобренных жестов, заимствованных чувств. И я умру с ощущением, что провалила не экзамен, а… распознавание. Не смогла отличить подлинное от шума.

Кофе закипел, поднялся пенным куполом. Она сняла турку, дала пене осесть – не в спешке, а с почтительным терпением, как будто давала жизни самой сделать свой ход.

– А что есть “подлинное”? – спросил Кай, и вопрос был обращён в пространство между ними, в пар, поднимающийся над горелой туркой. – Вот этот разговор? Или он тоже часть какого-то сценария, который мы когда-то подсмотрели у умных книг?

– Подлинное, – сказала она, ставя перед ним кружку и садясь напротив, – это то, что умирает в момент рождения. Чувство, которое невозможно законсервировать. Воспоминание, которое искажается в тот миг, когда ты к нему прикасаешься. Мы гоняемся за призраком. Единственное, что мы можем поймать, – это осознание погони.

Он взял её руку. Ладонь была тёплой от кружки, чуть влажной.

– Тогда зачем всё это? – в его голосе прозвучала не злоба, а усталая, детская растерянность. – Зачем варить кофе, целоваться, говорить об этом, если всё равно всё превратится в шум? Если даже наш разговор сейчас, в следующую секунду, станет воспоминанием, то есть искажением?

Она посмотрела на их сплетённые пальцы, потом подняла на него глаза. И в её взгляде не было ответа. Была только бездонная, спокойная ясность.

– А ты когда-нибудь видел, Кай, как умирает человек? Не в книгах, а по-настоящему?

Он покачал головой.

– Я видела, как умирала моя бабушка, – сказала Саори тихо, без драмы. – От рака. В конце она уже не говорила. Но однажды, за день до конца, она с невероятным усилием подняла руку и провела пальцами по оконному стеклу. По конденсату. Провела одну-единственную кривую линию. И смотрела на неё. И в её глазах не было страха. Было… сосредоточенное участие. Как у художника, который оценивает мазок. Она не оставляла след. Она завершала им что-то. Может, тот самый рисунок. Этот жест ничего не изменил. Он не остановил смерть, не принёс утешения. Он был абсолютно бесполезен. Но он был её жестом. Последним данным, введённым в систему. И в этой бесполезности была чудовищная, непостижимая красота.

Кай почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он вдруг ясно увидел эту сцену: тёмную комнату, запах лекарств, старую руку на стекле и тишину, вмещающую целую вселенную смысла.

– Значит, дело не в содержании, – прошептал он. – А в авторстве. Даже если содержание – бессмысленная линия на запотевшем стекле.

– Да, – выдохнула она. – Мы все рисуем на запотевшем стекле. И рисунки наши текут и стираются почти мгновенно. Смерть просто окончательно очищает стекло. А мы, живые, боимся не очистки. Мы боимся, что, пока рисовали, смотрели не на своё отражение в стекле, а на чью-то инструкцию. Боимся прожить чужой рисунок.

Он придвинулся ближе, их колени соприкоснулись под столом. Это было больше, чем жест утешения; это была проверка реальности: вот она, плоть и кость, тепло.

– А как узнать? – спросил он, и его голос сорвался. – Как отличить свой рисунок от чужого? Вот этот поцелуй час назад – он был мой? Или это был поцелуй того парня из фильма, которого я когда-то видел и запомнил?

– Спроси себя не “чей он?”, – сказала она, касаясь его щеки. Кончики её пальцев были шершавыми от кофе. – А “был ли в нём момент удивления?”. Не от меня. От самого себя. От того, что твоё собственное действие тебя удивило. Выбило из привычного сценария. Подлинность – это всегда небольшая ошибка в программе. Сбой. Непредвиденная реакция. Если в твоём поцелуе был хоть намек на то, что ты не контролировал его полностью, что он возник сам, как вздох… значит, он был твой.

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Вспомнить не её губы, а внутреннее пространство того момента. И да, там было это: краткий, ослепительный сбой. Паника и восторг от того, что он пересекает какую-то невидимую черту. И не знает, что будет после.

– Был, – сказал он, открывая глаза. – Было удивление.

– Значит, – она улыбнулась, и в этой улыбке была вся нежность мира, – один мазок на твоём стекле точно твой. Осталось лишь постараться, чтобы следующий тоже был с небольшим сбоем. А там, глядишь, к моменту последнего чёрного мазка наберётся целая картина. Может, и кривая, может, некрасивая. Но твоя. И тогда смерти останется только поставить свою подпись. Не как палач, а как соавтор, завершающий работу.

Они сидели молча, допивая остывший, горький кофе. Говорить больше было не нужно. Философия растворилась в практическом знании: в тепле кружки, в стуке сердца, в лёгкой дрожи от усталости и откровения.

– Я хочу, – тихо сказал Кай, глядя на тень её ресниц на щеке, – чтобы ты была свидетелем моих сбоев.

– А я хочу, – так же тихо ответила она, – чтобы ты был тем, перед кем я не боюсь ошибиться. Тем, для кого мои кривые линии на стекле будут не ошибкой, а почерком.

В этом и был их договор, заключённый не в небесной канцелярии, а в кухне, пропахшей кофе и сигаретами. Договор не о вечной памяти, а о взаимном свидетельстве в реальном времени. О том, чтобы быть друг для друга тем самым чистым, запотевшим стеклом, на котором другой может, не оглядываясь на инструкции, рисовать свою исчезающую, бесценную кривую. Они согласились быть кратковременными, но абсолютно честными соавторами в создании друг друга – до того момента, пока не придёт Великий Художник и не положит свой завершающий мазок. И этот ночной разговор был их первым, самым смелым и самым хрупким совместным эскизом.