Читать книгу Библиотека исчезающих теней - Группа авторов - Страница 6

В детстве Каю казалось, что лица взрослых людей – это нечто готовое, окончательное. Как дом, который уже построен: стены, окна, двери на местах. Он верил, что однажды утром проснётся, умоется, посмотрит в зеркало – и увидит “своё настоящее лицо”, с которым и проживёт до конца. Лицо, зафиксированное как окончательная версия документа.

Этого так и не случилось.

В двадцать он видел в зеркале подростка, который случайно натянул на себя костюм взрослого. В двадцать восемь – усталого клерка с вечно красными глазами от монитора. В тридцать – какого-то незнакомца с лёгкой асимметрией носогубных складок и первым намёком на залысины. Кажется, он никогда не узнавал себя полностью. Отражение каждый раз оказывалось черновиком, пробным отпечатком, где типография всё ещё подбирает настройки.

Саори, наоборот, относилась к его лицу как к открытому кейсу, который ей дали на стажировке. Она любила его рассматривать. Не в те момент, когда он сознательно позировал или пытался быть “красивым”, а в промежутках – когда он мыл посуду, читал, смотрел в окно, стоял в пробке у светофора.

– У тебя два лица, – сказала она однажды, сидя напротив него в маленьком кафе у станции. Окно за её спиной отражало уличные огни, делая её зрачки чуть глубже, чем обычно. – Одно – официальное. Ты его носишь, как бейджик на работе. Второе – то, которое появляется, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит. И вот оно мне нравится.

– А первое – нет? – уточнил он, помешивая ложкой кофе. Ложка звенела о фарфор, как маятник маленьких часов.

– Оно… полезное, – ответила она после короткой паузы. – Функциональное. Побочный продукт социальной адаптации. Лицо, которое удобно для мира. Ты им платишь за место в очереди. Но настоящего тебя там мало.

Он усмехнулся:

– А что такое “настоящий я”? У меня нет тайной, глубокой сущности, которую я прячу в шкатулке. Я – сумма привычек и реакций. Сборка из шаблонов. Какая версия будет считаться подлинной?

Она наклонилась ближе, рассматривая его скулы, линию подбородка, мелкие морщинки в уголках глаз – те, что появились за последние месяцы.

– Подлинный – тот, который не успевает соврать, – сказала Саори. – Лицо в момент удивления. Или в ту секунду, когда ты ещё не надел привычную маску вежливости. Когда тебе вдруг по‑настоящему больно, или страшно, или – что реже всего – радостно до глупости. В эти доли секунды ты не успеваешь отредактировать выражение. И там – тот, кто ты есть. Всё остальное – черновики под публикацию.

Он вспомнил себя мальчишкой лет десяти, стоящим в школьном коридоре перед доской объявлений. Там висел лист бумаги с крупными фамилиями – списки “отличившихся” на олимпиаде. Его фамилии там не было, зато была фамилия хмурого, всегда лучшего в классе мальчика. Кай помнил, как в тот момент ощутил странное жжение в лице – смесь стыда, зависти и неясного, бессильного протеста против реальности, которая его не выбрала. Если бы тогда кто-то сделал снимок, на фото наверняка было бы выражение – не детской обиды, а впервые пережитой взрослой незначительности.

– В детстве я ненавидел фотографироваться, – сказал он после паузы. – Не потому, что стеснялся. Скорее наоборот – я боялся, что камера увидит меня точнее, чем я сам. Что на снимке окажется какая‑то правда, которую я сейчас не осознаю. И потом, спустя годы, я посмотрю и пойму: вот же она, трещина. Она была уже тогда.

– Камера редко видит правду, – возразила она спокойно. – Она видит освещение и удачный ракурс. Правда проскальзывает в микродвижениях, которые кадр, наоборот, обрубает. Настоящее лицо – это не картинка. Это процесс. Мельчайшие изменения тонуса мышц, едва заметные сдвиги взгляда. Мы же не застывшие портреты. Мы – потоки. Фотография – попытка заморозить течение. Всегда насилие.

Она провела пальцем вдоль его брови – там, где у него с недавних пор появилась маленькая вертикальная морщинка-“скобка”, возникающая, когда он сосредоточен или скрыто раздражён.

– Вот эта складка, – сказала она негромко. – Её ещё не было два года назад. Этот след от несказанного, от проглоченного. Каждый раз, когда ты выбираешь промолчать вместо того, чтобы сказать “нет” или “мне плохо”, она углубляется. Лицо – это протокол. Отчёт обо всех решениях, которые ты принял против себя. Или за.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой:

– Выходит, к старости мы все превращаемся в ходячие отчёты с пометками и исправлениями красной ручкой?

– Да, – согласилась она. – В многократно отредактированные, исписанные поля документов. Старость – это не количество лет, Кай. Это момент, когда лицо перестаёт реагировать на настоящее и живёт только накопленным прошлым. Когда мимика – не ответ на текущий стимул, а инерция всех прежних реакций. Ты смеёшься – а у тебя на лице всё равно боль вчерашнего смеха. Ты молчишь – а там не сегодняшняя тишина, а отзвук давних несказанных фраз.

Он посмотрел на своё отражение в потускневшем оконном стекле кафе. В отражении лицо дробилось: за его щекой – рекламный щит, за лбом – пробегающие по мосту фары. Он почти физически ощутил, насколько хрупко это “я”, построенное из привычек, воспоминаний и многолетнего старательного “держать себя в руках”.

– Тогда смерть, – медленно произнёс Кай, – это момент, когда протокол закрывают. Последняя подпись внизу страницы. Лицо в морге – это окончательный вариант документа. Всё, правки больше не принимаются.

– Не совсем, – покачала головой Саори. – Лицо в морге – это, скорее, документ, изъятый из обращения. Он уже ничего не сообщает миру. Информация из него извлечена, прочитана теми, кто успел. Дальше тело становится просто носителем, пустой папкой. Настоящее “закрытие протокола” происходит раньше – в тот день, когда человек перестаёт удивлять сам себя. Когда в нём больше не возникает этих маленьких сбоев, о которых мы говорили тогда, на кухне. Когда он может предсказать своё выражение лица в любой ситуации. Это и есть внутренняя смерть. Физическая – лишь формальность.

Он вспомнил, как пару недель назад, стоя в лифте, поймал на себе взгляд в зеркальной стенке и внезапно, без усилия, “предсказал”, какой у него будет вид, если в дверь войдёт начальник. Или если зазвонит телефон с неизвестного номера. Это была минутная, неприятная, но честная ясность: он стал предсказуемым даже для самого себя.

– То есть, – подытожил он глухо, – я давно умер, просто ещё двигаюсь по инерции?

Саори медленно качнула головой:

– Нет. Пока ты задаёшь такие вопросы – нет. Мёртвые не рефлексируют своих протоколов. Они уже списаны со счёта. Настоящая внутренняя смерть – это уверенность, что всё уже ясно, все роли распределены, все реакции оправданы. Когда ты не сомневаешься. Сомнение – это лёгкая судорога жизни.

Она помолчала, потом добавила:

– Но да, часть нас умирает каждый раз, когда мы выбираем не меняться. Когда смотрим на своё лицо и думаем: “ладно, сойдёт”. Когда перестаём пытаться увидеть в себе что-то неожиданное.

Он хотел спросить: “А ты? Ты видишь в себе что-то неожиданное?” – но не стал. Он вспомнил её маленький блокнот смерти, её привычку фиксировать чужие концы. И вдруг понял, что она всю жизнь пыталась не дать умереть своему собственному удивлению. Отсюда все её странные жесты, эти разговоры в полночь, поездки к морю в дурную погоду, нелепые соломенные шляпы.

Она создавала себе искусственные обстоятельства, в которых её лицо не успевало становиться привычным даже для неё самой.

***

Той ночью, лёжа в темноте, он долго щупал пальцами свой лоб, скулы, уголки губ. Как слепой, изучающий рельеф чужой страны. Ему казалось, что если он запомнит это лицо – нынешнее, не самое удачное, но живое – то, может быть, сможет когда‑нибудь отличить момент, когда оно начнёт каменеть. Когда протокол будет тихо, почти незаметно для окружающих, закрываться. И, может быть, успеет хотя бы раз сделать что-то так, чтобы собственное выражение застало его врасплох.