Читать книгу Библиотека исчезающих теней - Группа авторов - Страница 5

У Саори был маленький чёрный блокнот. Тонкий, в плотном переплёте, нежного чёрного цвета, похожего на замшу. Без рисунков, без надписей. Снаружи – ничего, как запечатанный конверт. Внутри – хаос, аккуратно разлинованный.

Она записывала туда смерти.

– Это не мрачно? – спросил он как‑то, когда наткнулся на блокнот, вывалившийся из её сумки вместе с кошельком и платками. Листок оказался раскрытым, и его взгляд скользнул по строчкам. Аккуратный, немного наклонный почерк, знакомый по спискам покупок, но содержание… “3 марта. Сосед снизу, Танака, инфаркт. Увезли, не приходя в сознание”. “15 марта. Пожар на Анзэн-дори, 15, погибла семья с ребёнком. Двое суток все обсуждали, а потом забыли”.

– Это не мрачно, – ответила она, забирая у него блокнот и закрывая его. – Это фиксация. Мир же не справляется. Он проглатывает смерти одну за другой, как попкорн, даже не различая вкуса. Не осмысливает. Я хотя бы пытаюсь жевать. Прожевать и выплюнуть шелуху.

Он сел рядом с ней на диване. Она держала блокнот на коленях, не пряча его, но и не открывая.

– Но зачем? – спросил он. – Что это даёт? Разве от того, что ты это запишешь, Танака оживёт? Или та семья станет менее мёртвой?

Она пожала плечами, глядя перед собой, в пустоту комнаты.

– Чтобы не дать им исчезнуть совсем. Чтобы осталась хоть какая-то зарубка. Мир стирает следы мгновенно. Новости сменяются другими новостями. Людей, которые плакали, через неделю уже волнуют другие проблемы. Смерть становится… статистикой. Просто сухой цифрой в сводке дорожной полиции или отчёте министерства здравоохранения. А если её записать, дать дату, контекст, хоть одно воспоминание… она остаётся маленькой отметкой против забвения. Своего рода сопротивление.

– Сопротивление кому? – уточнил он. – Смерти? Забвению?

– Эрозии, – сказала она просто. – Эрозии смысла. Когда всё превращается в шум. Вот была чья-то уникальная, единственная жизнь, полная своих радостей, страхов, недопитых утренних чашек кофе. А потом – бац! И её уже втискивают в строчку “погиб в ДТП” или “скончался после продолжительной болезни”. Это нечестно. Я хотя бы расширяю строчку. На целую страницу в моём блокноте. Пусть и никто её не прочтёт.

Он молчал, переваривая её слова. В них была странная, извращённая логика. Своеобразный архивариус апокалипсиса.

– А наша смерть там будет? – спросил он, полушутя, чтобы снять напряжение.

Она на секунду задумалась, как будто впервые задала себе этот вопрос. Потом медленно, обдуманно ответила:

– Наша – вряд ли. Свою собственную смерть трудно записать объективно. Получится предвзято. А чужую… кто будет записывать? Мы, скорее всего, растворимся в общем шуме. Не хватает же страниц на всех. Блокнот тонкий.

– Приятно осознавать свою статистическую незначительность, – сказал он с горьковатой иронией. – Мы даже не тянем на отдельную строку.

Она повернулась к нему, и в её глазах промелькнула тёплая, печальная усмешка.

– Зато честно. Не все достойны крупного шрифта в итоговом отчёте. Большинство из нас – мелкий кегль в сносках. И это не унизительно. Это… реалистично. Ты же знаешь – в любой системе основную массу составляют рядовые данные. Мы и есть рядовые данные.

– А твой блокнот – это что? Попытка создать параллельную систему учёта? —спросил он.

– Нет, – она потёрла пальцем корешок блокнота. – Не параллельную. Дополнительную. Официальная система считает тела. Я пытаюсь сосчитать утраты. Это не одно и то же.

Он взял блокнот из её рук. Он был удивительно лёгким. Столько смертей, а вес – как у пустой тетрадки.

– И часто ты в него заглядываешь? Перечитываешь?

– Нет, – покачала головой Саори. – Это не дневник для ностальгии. Это реестр. Я заношу данные, чтобы они не потерялись в мире. А возвращаться к ним… зачем? Чтобы снова пережить чужую боль? Достаточно того, что я её признала и записала. Я не музей смерти. Я просто… приёмный пункт. Собираю факты, чтобы вселенная знала: кто-то заметил.

Она взяла блокнот обратно и спрятала его в сумку, как прячут что-то интимное.

– Может, всё это бессмысленно, – добавила она уже тише. – Но, когда я пишу “умер Танака, который всегда здоровался в лифте и пах мятными леденцами”, я на секунду останавливаю вселенскую машину по переработке смысла в мусор. Всего на секунду. И в эту секунду Танака снова существует. Не как статистика, а как человек с леденцами. Мне этого достаточно.

***

Теперь, оставшись один, он думал о том блокноте, как о маленькой нелегальной библиотеке исчезающих теней, которую она вела в одиночку, не имея доступа к настоящему, вселенскому архиву. Своеобразный партизанский акт памяти в мире, который предпочитает забывать. Вполне логично, подумал он с ледяной, горькой ясностью, что однажды саму её, эту слишком внимательную девушку-архивариуса, решили переложить в другой фонд. В тот, доступ к которому закрыт для живых. Чтобы она не записала и свою собственную строку. Чтобы её смерть тоже стала просто шумом, статистикой, рядовыми данными – именно тем, против чего она так тихо и упорно вела свою странную, одинокую войну.