Читать книгу Библиотека исчезающих теней - Группа авторов - Страница 4

Ссорились они тихо. Без криков, без тарелок. Их ссоры походили на дискуссию двух усталых философов, у которых кончился грант, но осталась привычка к диалогу. Воздух между ними не раскалялся, а лишь густел, становясь вязким и трудным для дыхания.

В тот раз повод был смешным: он задержался на работе и не написал. Тривиально до зевоты. Он вошёл, и первое, что он увидел – её босые ноги на холодном паркете коридора. Она стояла, закутавшись в его старую футболку, ту самую, что он давно считал потерянной. Лицо её было бледным от усталости, а не от гнева.

– Ты хотя бы мог сообщить, что будешь жив, – сказала она. В её голосе не было укора, только констатация факта, как если бы она говорила: “На улице дождь”.

– Думал, что это подразумевается по умолчанию, – устало отозвался он, ставя портфель у стены. Движение было привычным, механическим, и эта механичность вдруг показалась ему страшной.

Она молча повела его на кухню своим взглядом. Они прошли мимо книжной полки, где Камю всё так же соседствовал с кулинарной книгой, мимо подоконника с тремя кактусами. Один из них, тот, что мёртвый, теперь окончательно засох и сгорбился, но его никто не убирал. Как не убирали и их недосказанности.

– По умолчанию, – повторила она, включая чайник. Звук щелчка прозвучал слишком громко в тишине квартиры. – Знаешь, что самое страшное в нашей жизни? Мы всё больше живём “по умолчанию”. По умолчанию вместе. По умолчанию молчим. По умолчанию не спрашиваем, что друг другу нужно. Как будто мы не люди, а два алгоритма, которые когда-то соединили, и теперь они просто выполняют рутинные операции. “Утренний поцелуй: выполнить”. “Вечерний разговор: пропустить”. “Объятие: по необходимости”.

Он опёрся о стол, тот самый, где когда-то пили слишком крепкий кофе и говорили о смерти. Пепельница стояла пустая, чисто вымытая. Он не помнил, когда они перестали курить вместе.

– Ты хочешь поговорить? – спросил он, и даже сам поморщился от шаблонности этой фразы. Она звучала как начало отчётного собрания.

Она расставила чашки – его синюю, с мелкой трещинкой у ручки, и свою, белую, идеальную.

– Нет, – сказала она, и в её голосе послышалась не злость, а глубокая усталость. – Я хочу, чтобы у нас были разговоры, которые начинаются не с этой фразы. Которые возникают сами, потому что молчать уже невмоготу. Потому что ты взволнован чем-то и хочешь этим поделиться. Или потому, что мне больно и я не могу это держать в себе. А не потому, что “пора бы уже обсудить наши отношения, пункт первый: кризис коммуникации”. Мы свели всё к повесткам и протоколам, Кай. Мы стали своими собственными аудиторами, и это ужасно.

Он промолчал. Возражать было нечего. Она описывала их жизнь с пугающей точностью. Он достал сигареты, закурил у открытого окна. Осенний воздух был холодным и влажным. Она села напротив, обхватив чашку ладонями, но не пила, просто согревала руки.

– Я иногда думаю, – сказала она, глядя не на него, а на пар, поднимающийся над чаем, – что мы уже умерли. Просто об этом забыли. И теперь продолжаем привычки живых: работа, еда, сериалы по вечерам, сон в одной постели… Но это не жизнь. Это – ритуал. Ритуал, смысл которого мы утратили. Мы как жрецы в храме, где больше нет бога. Мы совершаем обряды, потому что не знаем, что ещё делать.

Он сделал глубокую затяжку. Дым щипал глаза.

– Если бы мы были мертвы, – сказал он, – разве было бы так больно? Мёртвые не чувствуют.

Она усмехнулась, но это была печальная, безрадостная усмешка.

– Ты удивился бы, насколько боль может быть системной, – сказала она. – Смерть – это же не “нет боли”, это её другое качество. Ты как аудитор должен понимать: изменение не отменяет статьи, оно меняет формат отчёта. Раньше боль была острой, яркой, как вспышка. Она что-то означала. Сейчас она… фоновая. Как постоянный низкочастотный гул. Ты можешь не обращать на неё внимания, работать, есть, даже смеяться. Но она всегда здесь. И она свидетельствует не о жизни, а о медленном угасании системы.

Они сидели друг напротив друга, как два соседа по комнате в большом, пустом доме. Делали вид, что живут вместе, но на самом деле просто делили пространство, чтобы не чувствовать себя одинокими. И от этого одиночество становилось только острее.

***

Вопрос, когда он прозвучал, не был неожиданным. Он висел в воздухе уже несколько месяцев. Но от того, как она его задала, у него сжалось сердце. Буднично. Спокойно. Без дрожи в голосе.

– Ты меня ещё любишь?

Он замер. Сигарета в его пальцах догорала, но он не замечал этого. Не потому, что не знал ответа, а потому что боялся той формы, которую он примет. Как перевести чувство, это сложное, многомерное явление, в простой язык “да” или “нет”? Как измерить то, что не имеет единиц измерения?

– Я… – он искал слова, но находил лишь обрывки мыслей, как обрывки документов после пожара. – Я застрял. Где-то между “люблю” и “привык”. Это как между “жив” и “на аппарате поддержки жизни”. Есть дыхание, есть сердцебиение, но… нет сознания. Нет того самого “я”, которое хочет, стремится, выбирает. Есть только инерция. И я не знаю, чья это инерция – моя, твоя или наша общая. И самое страшное, что мне уже почти всё равно.

Она кивнула медленно, как будто получала лабораторный анализ, подтверждающий тяжёлый диагноз.

– Честно, – сказала она. – И от этого ужасно. Потому что привычка – это последняя станция перед забвением. Сначала страсть, потом нежность, потом привычка, потом… пустота. Мы стоим на перроне третьей станции, Кай. И поезд вот-вот тронется дальше.

– А ты? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло, как будто он долго не говорил. – Что в твоём отчёте? Что в графе “чувства к Каю”?

Она подняла на него глаза. Взгляд был чистым, прозрачным и от этого безжалостным, как стерильный свет в операционной.

– Я тебя люблю, – сказала она чётко, разделяя слова, будто выкладывая их на стол между ними. – Но всё меньше верю, что это имеет значение. Любовь – это ведь не факт, как “земля круглая”. Это действие. Это энергия, которую нужно вкладывать каждый день. А у нас… у нас остался только констатирующий факт. Как архивная запись: “Состояли в отношениях”. А самой энергии, чтобы эти отношения оживлять, двигать вперёд – её нет. Мы либо растратили её, либо просто перестали генерировать. Мы похожи на учёных, которые продолжают изучать мёртвую звезду, хотя свет от неё дошёл до нас миллионы лет назад. Мир так легко вычёркивает целые страны из новостных лент, не то, что пары.

Он почувствовал, как холодная волна поднимается от живота к горлу. Он хотел возразить, сказать что-то, что могло бы всё исправить, но все слова казались пустыми, бумажными.

– Мы же можем что‑то поменять, – сказал он, и даже сам услышал слабость, фальшь в своих словах. Это был не порыв, а отчаянная попытка найти хоть какой-то выход по инструкции. – Можем попробовать. Съездить куда-нибудь. Или…

– Или разойтись, – закончила она за него. Голос её был тихим, но твёрдым. – Это тоже изменение. И, возможно, единственное честное. Мы можем продолжать сидеть здесь, пить чай и делать вид, что просто переживаем сложный период. А можем признать, что период не сложный. Он – последний.

Он молчал. Он смотрел на её лицо, на знакомые черты, которые стали вдруг чужими, как лицо попутчика в ночном поезде. Она смотрела на него, не отводя глаз, словно ждала, что он что-то скажет, что перевернёт всё, вернёт время вспять. Но он ничего не сказал.

– У секса есть французское выражение – la petite mort, “маленькая смерть”, – вдруг сказала она, и её губы тронула странная, печальная улыбка. – А вот у таких разговоров названия нет. Хотя это куда ближе к настоящей смерти.

– Почему? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Потому что после маленькой смерти ты чувствуешь себя чуть живее, – улыбнулась она уголком рта. – А после такой – чуть мертвее. Наверное, это и есть пробная версия окончательного редактирования. Тихое, постраничное стирание.

Она допила чай и встала. Поставила чашку в раковину.

– Я пойду спать.

– Я… я скоро, – сказал он.

Она кивнула и вышла из кухни, босые ступни тихо шлёпали по паркету. Он остался один с догорающей сигаретой и двумя пустыми чашками. Тогда они не расстались. Просто отложили решение. Как откладывают сложный отчёт “на потом”, в дальний ящик стола, в надежде, что когда-нибудь появится вдохновение его доделать или смелость выбросить. Но “потом” имеет свойство накапливаться, превращаясь в “никогда”. И однажды, без громких сцен и окончательных слов, наступает тихое, неоспоримое “никогда”.

Теперь, вспоминая этот разговор, Кай думал, что, возможно, именно в ту ночь их история официально перешла в раздел “для последующей утилизации”. Не с грохотом, а с тихим щелчком выключателя на кухне. Они просто продолжали какое-то время жить в уже нежилом пространстве, по инерции, делая вид, что свет ещё горит. А потом и этот свет погас, оставив его одного в полной, беспросветной темноте, с памятью об этом разговоре как о последнем, самом честном протоколе их конца.