Читать книгу Сад золотых ветвей. Ритуалы и сознание - - Страница 26

Во всех архаических обществах существовала строгая система табу – запретов, наложенных на определенные действия, слова, объекты или людей. Эти запреты не были продуктом рационального законодательства, они проистекали из глубинного, мифологического восприятия мира, в котором нарушение табу влекло за собой не просто социальное осуждение, а немедленную, автоматическую, мистическую кару. Скверна, привнесенная нарушителем, угрожала не только ему самому, но и всему сообществу, оскверняя сакральный порядок и привлекая гнев духов или богов. Ритуалы очищения, изгнания или даже физического уничтожения нарушителя были необходимы, чтобы восстановить нарушенную гармонию. Современное секулярное общество, основанное на рациональном праве, научном мировоззрении и принципе индивидуальной свободы, казалось бы, полностью отказалось от столь примитивных механизмов социального контроля. Закон заменил табу, а судебная процедура – ритуальную кару. Однако внимательный анализ публичного пространства последнего десятилетия, особенно пространства цифровых медиа и дискурса вокруг социальной справедливости, обнаруживает поразительную реинкарнацию архаического института табу в новых, технологически усовершенствованных формах. Явление, известное как cancel culture (культура отмены), представляет собой сложный, многогранный ритуал, в основе которого лежит именно логика табу. Это не просто критика или осуждение, это полномасштабная процедура выявления скверны, наложения запрета, публичной казни репутации и ритуального изгнания нарушителя из сакрального пространства общественного признания и профессиональной деятельности. Анатомия этого явления раскрывает, как под тонким слоем прогрессивной риторики о социальной ответственности и уязвимых группах бьется пульс древнейшего человеческого страха перед нечистотой и работает архаический механизм коллективного очищения через жертву.

Первый этап современного ритуала табу – это обнаружение и именование скверны. В архаической системе скверной могло быть что угодно – соприкосновение с трупом, употребление в пищу определенного животного, произнесение имени тотемного предка, нарушение менструального табу. В современном контексте табу накладывается прежде всего на язык и на репрезентацию. Скверной объявляется определенное слово (часто исторически употреблявшееся как оскорбительное по отношению к маргинализированным группам), определенное высказывание (шутка, мнение, историческая оценка), определенный образ или художественный прием, которые трактуются как вредные, оскорбительные, увековечивающие стереотипы или причиняющие «символическое насилие». Процесс обнаружения часто происходит в цифровой среде. Кто-то находит старый твит, цитату из интервью, фрагмент комедийного выступления, отрывок из книги, кадр из фильма. Этот артефакт выносится на свет, скриншотируется, публикуется с комментарием, демонстрирующим его «токсичность». Важнейшим элементом этой фазы является акт интерпретации. Найденный контент не просто предъявляется, он наделяется определенным, часто максимально жестким смыслом, извлекаемым из современного контекста и помещаемым в отрыве от оригинального контекста (иронического, исторического, художественного). Само слово или образ становятся материальными носителями скверны, подобно предмету, к которому прикоснулся прокаженный в древнем обществе. Они несут в себе заразу, которая может распространиться через их повторение или даже просто через их непризнанную вредность. Этот этап аналогичен работе шамана или жреца, который по едва заметным знамениям (пятну на печени жертвенного животного, полету птицы) определяет наличие порчи в племени.

Второй этап – это мобилизация общины и провозглашение табу. Обнаруженная скверна должна быть публично обличена, а на ее носителя должен быть наложен запрет. Это происходит через механизмы социальных сетей. Первоначальный пост, обличающий нарушителя, начинает распространяться. К нему добавляются хештеги, выполняющие роль ритуальных кличей, мобилизующих сторонников. Формируется повествование, в котором конкретный человек (политик, актер, писатель, ученый, рядовой пользователь) предстает не как сложная личность, способная на ошибки или обладающая правом на непопулярное мнение, а как персонификация того самого зла, с которым борется сообщество – расизма, сексизма, гомофобии, трансфобии, эйблизма и т.д. Его личность редуцируется до одного проступка, одной фразы, одного образа. На него накладывается табу. Это выражается в призывах «отменить» его – то есть лишить его социальной и профессиональной легитимности. Призывы направлены к работодателям нарушителя, издателям, продюсерам, организаторам мероприятий, брендам, с которыми он сотрудничает. Суть табу в том, что любое взаимодействие с оскверненным объектом становится опасным. Компания, продолжающая сотрудничать с «отмененным», сама рискует быть зараженной скверной, подвергнуться бойкоту и потерять репутацию. Таким образом, табу создает санитарный кордон вокруг нарушителя, изолируя его от общества. Язык, используемый на этом этапе, насыщен медицинскими и юридическими метафорами, которые, однако, служат магическим целям. Нарушителя называют «токсичным», «вредным», его действия – «насилием», с ним нужно «разобраться», его нужно «призвать к ответственности». Это язык, сочетающий в себе псевдорациональность с моральным абсолютом, характерный для сакрального осуждения.

Третий, кульминационный этап – это ритуал изгнания скверны, символическая (а иногда и вполне реальная) казнь нарушителя. Если мобилизация прошла успешно, давление на институты, связанные с нарушителем, становится невыносимым. Работодатель, опасаясь за свою репутацию и доходы, увольняет его. Издатель разрывает контракт и изымает книги из продажи. Кинокомпания удаляет сцены с его участием или откладывает релиз фильма. Университет отменяет его приглашенную лекцию. Платформа (Twitter, YouTube) может заблокировать его аккаунт. Это и есть акт «отмены» – лишение человека его социальной роли, статуса, источника дохода, голоса. Сам процесс часто происходит стремительно, в атмосфере чрезвычайного положения. Решения принимаются под давлением хейта в соцсетях и страха перед дальнейшей эскалацией, часто без должного разбирательства, без права на защиту, без учета контекста или возможного раскаяния. Это современный аналог изгнания прокаженного за пределы селения или ритуального сожжения чучела, символизирующего зло. Цель – не исправление или перевоспитание, а тотальное устранение источника скверны из публичного поля. Репутация человека подвергается символическому сожжению на цифровом костре. Его имя становится «проклятым», его упоминание – рискованным. Оставшиеся в сообществе испытывают катарсис – скверна изгнана, порядок восстановлен, границы дозволенного в речи и поведении вновь четко очерчены и укреплены на более «прогрессивном» уровне. Сообщество, совершившее этот акт, чувствует себя сплоченным, морально чистым и могущественным, доказавшим свою способность вершить справедливость.

Четвертый этап, не всегда присутствующий, но показательный – это ритуал (потенциального) возвращения или вечного проклятия. В некоторых архаических системах изгнанник мог, пройдя через сложные и унизительные обряды очищения, вернуться в общину. В современном контексте это соответствует публичному покаянию нарушителя. Он должен выпустить заявление, в котором не просто извиняется, а полностью признает трактовку своих действий, данную обвинителями, демонстрирует «просветление», берет на себя всю вину, объявляет о намерении «учиться», «слушать» и, часто, исчезнуть из публичного пространства на неопределенный срок. Это исповедь, призванная доказать, что скверна искоренена из его души. Сообщество же решает, достаточно ли этого. Иногда покаяние принимается, и через длительное время человеку может быть позволено осторожно вернуться к профессиональной деятельности, но уже с клеймом «искупившего вину», находящегося под пристальным наблюдением. Чаще же табу остается вечным. Человек оказывается в своего рода цифровом изгнании, его имя становится сигналом тревоги, а любая попытка вернуться встречается новыми обвинениями в «неискренности» покаяния. В этом случае ритуал выполняет функцию не временного очищения, а окончательного жертвоприношения, где карьера и репутация человека приносятся в жертву для укрепления новых сакральных норм сообщества.

За этой ритуальной анатомией скрывается глубинная социальная и психологическая динамика. Cancel culture функционирует как механизм создания и поддержания новых сакральных норм в обществе, переживающем острейший кризис легитимности старых авторитетов (церкви, государства, традиционной морали). В условиях фрагментации и «войны идентичностей» группы, ощущающие себя уязвимыми и исторически угнетенными, вырабатывают собственные, очень жесткие системы табу для защиты своих границ и своей сакральной ценности. Нарушение этих табу воспринимается как экзистенциальная угроза. Ритуал отмены дает группе ощущение агентности, способности карать могущественных, исправлять исторические несправедливости здесь и сейчас, силой коллективного гнева. Для отдельных участников он предлагает простой и ясный способ ощутить свою моральную правоту, принадлежность к «хорошим», провести четкую черту между добром и злом в сложном мире. Однако, как и любой архаический ритуал, основанный на логике табу и скверны, он несет в себе серьезные побочные эффекты. Он поощряет мышление, в котором мир делится на чистых и нечистых, где малейшая ошибка в слове может привести к тотальному уничтожению, где нет места для сложности, для развития взглядов, для прощения, для диалога. Он порождает атмосферу страха и самоцензуры, особенно в творческой и интеллектуальной среде, где художники и мыслители начинают заранее фильтровать свои идеи через предполагаемые требования новых табу. Он может использоваться для сведения личных счетов или конкурентной борьбы под прикрытием благородных целей. И, что самое парадоксальное, он часто вредит тем самым прогрессивным ценностям, которые якобы защищает, заменяя трудную работу по системным изменениям, образованию и убеждению – катарсическим, но поверхностным актом символического насилия над отдельной личностью. Таким образом, анатомия современного табу в феномене cancel culture демонстрирует, как благие намерения по созданию более инклюзивного и справедливого общества, сталкиваясь с архаическими паттернами человеческой психики, могут порождать новые, изощренные формы социальной жестокости и догматизма, где ритуал очищения подменяет собой этику, а охота на ведьм обретает второе дыхание в твиттере и тиктоке, одетая в одежды социальной справедливости, но сохранившая свою древнюю, пугающую суть – изгнание скверны через публичное сожжение выбранной жертвы.