Читать книгу Сад золотых ветвей. Ритуалы и сознание - - Страница 28

В архаических обществах, где граница между сакральным и профанным, чистым и нечистым была не абстрактным понятием, а вопросом физического выживания общины, существовали четкие процедуры на случай осквернения. Когда кто-то нарушал табу, соприкасался со смертью в неположенное время, совершал акт, угрожающий космическому порядку, его самого или привнесенную им скверну следовало удалить. Процедуры эти – изгнание прокаженного за черту селения, ритуальное омовение, сожжение зараженных предметов, а в крайних случаях – физическое уничтожение носителя скверны – были не произволом, а строгим, освященным традицией ритуалом. Его цель была двоякой – защитить тело коллектива от заразы и восстановить нарушенную духовную гармонию, вернув миру его изначальную чистоту. В современном, казалось бы, полностью рационализированном мире вера в материальную, почти физическую природу моральной и символической скверны никуда не делась. Она лишь мигрировала в новые сферы, обрела новые объекты и, что важнее всего, новые, невиданные по масштабу и эффективности инструменты для проведения ритуала. Феномен так называемой «культуры отмены» (cancel culture) в цифровую эпоху представляет собой не что иное, как точную, технологически усовершенствованную реплику древнего ритуала изгнания скверны. Это не просто критика или общественное порицание. Это полномасштабная, многоактная сакральная драма, разворачивающаяся на глазах у миллионов, цель которой – выявить, обличить, публично казнить репутацию носителя скверны (будь то расистское высказывание, сексистская шутка, акт культурной апроприации или иная форма «токсичного» поведения) и окончательно изгнать его из сакрального пространства общественного уважения, профессиональной деятельности и социального признания. Этот ритуал обладает собственной неумолимой логикой, своими жрецами, своими символическими действиями и своим конечным продуктом – очищением сообщества через жертвоприношение выбранного козла отпущения.

Первый акт этой цифровой мистерии – обнаружение и экспозиция скверны. В древности скверну могли обнаружить по знамениям – неурожаю, мору, рождению уродца. В цифровую эпоху роль шамана-диагноста берут на себя бдительные пользователи социальных сетей, активисты, журналисты-расследователи. Они выискивают следы греха в цифровых архивах. Старый твит, запись в блоге, комментарий на форуме, фотография с вечеринки в неудачном костюме, фрагмент десятилетней давности из стендап-выступления, цитата из интервью – все это становится уликой. Скверна материализуется в виде скриншота, гифки, видео-клипа. Этот артефакт извлекается из контекста (времени, иронии, частной беседы, художественного вымысла) и предъявляется публике в новом, осуждающем контексте. Сам акт публикации этого материала с разоблачительным комментарием есть начало ритуала. Это первый клич, призыв к общине обратить внимание на осквернение. Важно, что скверна воспринимается не как личное мнение или ошибка, а как нечто объективно вредное, «токсичное», заражающее публичное пространство. Носитель скверны (политик, актер, музыкант, писатель, ученый, рядовой блогер) в этот момент еще может не подозревать, что над ним уже занесен ритуальный нож. Но для инициаторов ритуала он уже не человек, а сосуд, в котором обнаружена опасная субстанция, подлежащая нейтрализации.

Второй акт – мобилизация общины и провозглашение анафемы. Одинокий крик должен стать хором. Обнаруженная скверна начинает распространяться по социальным сетям. Механизмы ретвитов, шеров, сторис, хештегов работают как система ритуальных труб, оповещающих племя о беде. Хештеги (#cancel[имя], #[имя]IsOverParty) выполняют роль сакральных кличей, маркирующих поле битвы и призывающих сторонников. Формируется нарратив. Конкретный человек редуцируется до одного проступка, одной фразы, одного образа. Его сложная личность, заслуги, контекст совершенного – все это стирается. Он становится чистым символом того зла, с которым борется сообщество – расизма, сексизма, гомофобии, трансфобии, эйблизма. Его имя становится нарицательным для греха. На этом этапе звучит призыв к «отмене». Анафема провозглашается открыто. «Отменить» – значит разорвать все социальные и профессиональные связи с этим человеком, сделать его имя ядовитым для брендов, работодателей, издателей, продюсеров. Призывы адресуются не к самому нарушителю (диалог с оскверненным невозможен), а к третьим сторонам – к компаниям, с которыми он сотрудничает, к университетам, где он преподает, к медиа-платформам, которые его размещают. Логика проста и архаична – кто продолжает контактировать с оскверненным, сам становится оскверненным. Табу распространяется по цепочке контактов. Цель – создать вокруг нарушителя санитарный кордон из страха и бойкота, полностью изолировать его от социального организма. Язык на этом этапе насыщен лексикой, заимствованной из юриспруденции и медицины, но использующейся в магическом ключе. Нарушителя «призывают к ответу», его поведение «вредно и токсично», он должен «нести ответственность». Это создает видимость правового процесса, но на деле это процесс сакральный, где обвинение само по себе является приговором, а доказательством служит сам факт наличия скверны (скриншота).

Третий, центральный акт – публичная казнь репутации и ритуальное изгнание. Если мобилизация прошла успешно, начинается фаза непосредственного воздействия. Под давлением хейта, угроз бойкота, страха за собственную репутацию институции начинают отрекаться от оскверненного. Ритуал проходит быстро, часто в атмосфере паники и желания «откреститься» как можно скорее. Работодатель увольняет сотрудника. Издатель разрывает контракт и изымает книги. Кинокомпания откладывает или отменяет релиз фильма с его участием, вырезает сцены. Университет отзывает приглашение на лекцию. Музей снимает его работу с выставки. Платформа (Twitter, YouTube, Spotify) удаляет его аккаунт или понижает его в алгоритмах. Это и есть акт «отмены» – символическое (а часто и вполне материальное) лишение человека его социальной роли, статуса, источника дохода, голоса. Его профессиональная идентичность публично сжигается на цифровом костре. Этот процесс обладает всеми признаками ритуального убийства. Жертва стигматизируется, лишается защиты сообщества, затем подвергается насильственному исключению. Иногда это сопровождается дополнительными унижениями – требованиями публичного покаяния, которое, впрочем, редко принимается, ибо скверна считается слишком глубокой. Изгнание должно быть тотальным. Оставшиеся в сообществе наблюдают за казнью и испытывают коллективный катарсис. Зло наказано, скверна изгнана, границы дозволенного вновь четко очерчены и укреплены. Сообщество чувствует себя сплоченным, морально очищенным и сильным, доказавшим свою способность вершить правосудие без посредничества архаичных и не заслуживающих доверия институтов вроде судов. Чувство праведного гнева находит выход, трансформируясь в чувство праведного торжества.

Четвертый акт, не всегда явный, но крайне важный – это коммеморация и закрепление нового табу. После изгнания скверны ритуал не заканчивается. Его итог должен быть зафиксирован, а урок – усвоен. История отмены становится поучительным примером, который цитируется и вспоминается в похожих ситуациях. Имя «отмененного» превращается в предостерегающий символ, в «страшилку» для остальных. «Помнишь, что случилось с Х? Не будь как Х». Это закрепляет новые нормы поведения и речи, делает их сакральными через демонстрацию ужасных последствий их нарушения. Ритуал также порождает своих героев – тех, кто первым обнаружил скверну, кто был самым громким в ее обличении. Их статус в сообществе растет. Таким образом, ритуал изгнания служит не только для очищения от конкретной скверны, но и для постоянного воспроизводства и укрепления морального авторитета самой группы, ее права устанавливать и охранять границы дозволенного. Он становится механизмом социализации, показывая новым членам сообщества, что ценно, а что нет, и какая судьба ждет непокорных.

Однако, как и любой архаический ритуал, цифровая анафема несет в себе глубокие внутренние противоречия и опасности. Во-первых, он основан на редукции человека к одному поступку. Сложная, многогранная личность сводится к роли козла отпущения, на которого проецируются все грехи и тревоги сообщества. Нет места для раскаяния, эволюции взглядов, контекста, человеческой ошибки. Это мышление, характерное для охоты на ведьм, где обвинение равнозначно вине. Во-вторых, ритуал часто обходит стороной принцип соразмерности. За старый, глупый твит человек может лишиться карьеры, построенной десятилетиями. Наказание перестает соотноситься с проступком, оно становится сакральным актом искупления, где жертва должна быть значительной, чтобы умилостивить гнев богов (в данном случае – коллективную совесть сообщества). В-третьих, он создает атмосферу страха и самоцензуры. Художники, писатели, ученые, да и просто люди, высказывающиеся публично, начинают заранее фильтровать свои мысли, боясь, что любая неоднозначная фраза может быть вырвана из контекста и использована для их ритуального уничтожения. Это вредит творчеству, интеллектуальной смелости и открытой дискуссии. В-четвертых, ритуал легко поддается манипуляциям. Его можно использовать для сведения личных счетов, конкурентной борьбы, устранения неугодных под благородным предлогом защиты уязвимых групп. И наконец, самый главный парадокс заключается в том, что, борясь за социальную справедливость методами, заимствованными из арсенала самых темных, догматических и нетерпимых практик человечества, движение рискует воспроизвести те самые структуры тоталитарного исключения и моральной паники, против которых оно, казалось бы, выступает.

Таким образом, ритуал изгнания скверны в цифровую эпоху предстает как мощный, амбивалентный и тревожный феномен. С одной стороны, он является закономерной реакцией на реальные проблемы – на историческое и продолжающееся угнетение, на безнаказанность сильных, на распространение hate speech. Он дает голос и силу тем, кто раньше его не имел, позволяя маргинализированным группам привлекать внимание к несправедливости и требовать accountability. С другой стороны, в своем нынешнем виде он слишком часто скатывается в архаическую, магическую практику поиска козла отпущения, где сложные социальные проблемы пытаются решить через символическое уничтожение отдельной личности, где торжествует логика табу и скверны, а не логика права, диалога и исправления. Это ритуал, который очищает сообщество, но оставляет после себя выжженную землю – испорченные жизни, атмосферу страха и новую, цифровую форму остракизма, которая по своей тотальности и беспощадности может превзойти любые древние аналоги. И пока мы, вооружившись скриншотами вместо факелов, выходим на цифровую охоту за ведьмами, стоит помнить, что в пламени этого костра сгорает не только предполагаемая скверна, но и сама возможность человеческого понимания, прощения и сложности, без которых подлинно справедливое общество построить невозможно. Мы возродили древнейший ритуал, не спросив себя, хотим ли мы жить в мире, который этот ритуал порождает – в мире, где ошибка равносильна скверне, а прощение считается слабостью, в мире, управляемом не законом, а праведным гневом толпы, направляемым через алгоритмы социальных сетей.