Читать книгу Рассказы - - Страница 10

Спору нет, народ наш с каждым годом становится все культурнее, но пережитки всякие и другие неблаговидные явления морального порядка в нас еще, конечно, присутствуют. А если заглянуть на много лет назад, в те годы, о которых пойдет речь, этого добра в народе было много и даже больше, чем мы сейчас себе это представляем.

Но с этим уже тогда боролись и боролись активно, даже очень принципиально. И не как у Ивана Андреевича Крылова в его, как говорится, бессмертных баснях на животных или каких других певчих птицах, а на конкретных живых товарищах были показаны многие изъяны человеческих характеров.

Верно поют и, главное, хором. А зрителю только этого и нужно. Зритель смеется, хохочет и даже свистит от удовольствия – уж так ему представление по душе. Иначе и быть не может. Ведь артисты-активисты, что на сцене разыгрывают сюжеты на самые актуальные вопросы жизни, прям не в бровь, а в глаз норовят своей сатирой ударить.

И в данный момент бьют по мировому капиталу. И бьют, естественно, не в прямом смысле, а средствами искусства.

Однако артисту, который буржуя изображает, явно по башке молотом досталось. Артист, что играет мировой пролетариат, по пояс голый, как на плакате, – кузнец кузнецом. Видно в роль шибко вошел, потому как так сильно по цилиндру буржуя жахнул, что тот, бедняга, икнул даже, не по пьесе, конечно. А зритель этого, само собой разумеется, понять не может, требует, чтоб на бис повторяли.

– Повторяй! – кричат. – Очень замечательно у вас это выходит!

Спасибо, ведущий программы нашелся:

– Вы, товарищи, не в цирке, и подобные трюки мы за те же деньги повторять не можем. К тому же программа у нас обширная, смеяться еще будет над чем…

И объявил ораторию о политехнизации. Заглушая крики еще не унявшихся зрителей, хор грянул ораторию:

А за кулисами в это время, что твой Содом и Гоморра. Режиссер – человек, видно, нервный, оно и понятно, не табуретки ведь делает – волнуется, бегает, кричит на всех, порядок установить хочет, а какой к черту порядок? Народу уйма, а помещение маленькое, всякими деревянными деревьями, балконами да фонтанами заставлено – театр все-таки, не консерватория какая-нибудь.

Режиссер с ног сбился, жалко его даже, с него пот градом. Сел он, чтоб отдышаться, закурил и говорит пьяному по пьесе артисту, пока тот перед зеркалом в образ входит:

– Ты, Вася, как пьяного отработаешь, Христом богом молю, переходи сразу к хулиганству. Бракоделов и взяточников сегодня опусти. Горим по времени. Надо гвоздь программы – кинотрюк давать, а еще гидра контрреволюции сколько времени сожрет. Не уверен, что эту гидру вообще сегодня к зрителю выпускать надо. Жаль! Ох, как жаль! Посмотри, Вася, какая красавица! Сколько репетировали!

А гидра и сейчас даже репетирует: человек эдак сорок артистов и разных спортсменов в черных майках, трусах и белых тапочках сидят друг у друга на шее и всяческими телодвижениями создают пластический ее образ. В полном смысле слова пластический, потому как один другого вниз головой за ноги держит, сам на голове у кого-то стоит и своей собственной головой еще во все стороны ворочает. Другие на полу лежат и ноги вверх подымают, некоторые друг у друга на закорках сидят, кое-кто в несколько этажей даже.

Вроде смешно и непонятно, а если на всех сразу посмотреть – все ясно становится. И видно и хвост, и щупальца, и три головы, как у страходона какого. А перед всей этой конструкцией стоит одетый во все красное красноармеец и красным мечом норовит гидре по всем трем головам сразу съездить. Ничего не скажешь, действительно красиво.

Только несмотря на эту красоту, вбегает за кулисы совсем уже обалдевший ведущий и прямо к режиссеру:

– Ты вот здесь рассиживаешься на фонтане и папиросы раскуриваешь, как недорезанный в Столешниковом, а я, как великий трагик Сарра Бернар, за тебя один перед публикой отдуваюсь. Ты знаешь, что они еще раз ораторию прослушать просят? Вот зритель пошел – все жрет и еще добавки требует!

Тут у режиссера нервы совсем сдали:

– Нет, хватит! Концерт несколько затянулся! Шестой час без антракта дуем! Надо давать кинотрюк, а то гвоздь программы впустую выйдет! Может, зритель тоже не верблюд и на самом интересном месте заснуть может. Критика этим фактом всенепременно воспользуется. Потом будем махать кулаками у них под носом да поздно будет! Давай кино! – посмотрев на часы рявкнул он.

Легко сказать «давай», когда тапер Фишкин смылся в буфет по рабисовской книжке пиво пить с вареными раками. Не тапер, а гурман чертов! Так ему режиссер прямо и сказал, отрывая его от кружки.

– Вы, – говорит, – Симочка, совсем забылись. Вас, – говорит, – не на нэпмановскую свадьбу играть пригласили. Вы в каком концерте заняты! Вы ведь являетесь голосом «великого немого»! Вы ведь чуду нашей эпохи аккомпанировать должны. В другое время я не стал бы с Вами столько нянчиться – съездил бы по Вашей интеллигентной внешности, но уважая Ваше музыкальное происхождение, руки о Вас марать не буду! Потрудитесь не позорить нашей прозодежды «Синей Блузы»! – и машинально допил его пиво.

Но вообще-то ничего уж такого страшного не произошло. Пока Фишкина из буфета на сцену выдворяли, там уже повесили экран из белой простынной ткани, и с двух сторон к нему пододвинули деревянные ступеньки. Зритель, осознав куда клонится программа концерта, справедливо и одобрительно закричал: «Даешь кино!»

Фишкин заиграл бравурный марш, и на экране замелькали, как на газетных страницах, новостройки Москвы, Ленинграда, других городов. Новые деревни и заводы. Первые трактора и автомашины, дирижабли, самолеты и поезда. Радость встречи Первомая.

А ведущий концерта официально, как на собрании, заявил:

– Дорогие товарищи! Вы видите кадры могучей новой жизни! Она бьет ключом везде: в городе и деревне, на фабриках, заводах и шахтах! Этот великий процесс обновления нашей жизни уже никому никогда не остановить! Наши враги бессильны, сколько б они нам не вредили! Но один из серьезных врагов живет в нас самих – это проклятые пережитки ненавистного прошлого! Сейчас произойдет кинотрюк! Смотрите внимательно! Мы, артисты, войдем в этот экран, чтобы с помощью всевидящего кино¬глаза, средствами сатиры рассказать вам о том, что мешает нам строить новую светлую жизнь!

И, действительно, все артисты вполне сознательно, без какой-либо толкотни зашагали прямо к экрану и, находясь уже в нем, стали вести себя согласно персонажам предлагаемого кинофильма. Ведут они себя честь по чести, как и полагается персонажам, бичуют во все лопатки всякие там человеческие пороки, а в будке, откуда через окошечко кино показывают, как говорится, прямо не отходя от кассы творится форменное безобразие – огромный черный таракан в самом биологическом смысле этого слова сидит на тарелке и жрет масло с бутерброда киномеханика Гриши Тюнина.

А Гриша и в ус себе не дует, сидит спиной к этому антисанитарному факту и смотрит через окошечко, что вытворяют на экране вошедшие в него артисты. Смотрит он на экран и все докумекать хочет, как изобретателю товарищу Розенбляту удалось проделать этот кинотрюк.

Только этого Гриша докумекать, конечно, сразу не смог, а посему поворачивается он к своему недоеденному бутерброду и видит эту гадкую картину с тараканом. Будучи очень голодным, Гриша решает бутерброд доесть полностью, так сказать, без остатка, но будучи очень брезгливым, Гриша бьет таракана вечерней газетой, свернутой в трубочку, и недобитый, как буржуй, таракан бежит по прямой в кинопроектор и производит в нем короткое замыкание.

И в силу этого замыкания Гриша дотягивается до своего бутерброда на ощупь и чуть не проносит его мимо своего рта, так как вокруг в полной темноте разгорается жуть какая нервная обстановка. Зритель свистит, орет, ногами топает, требует вернуть плату за билет. А ведь требования эти и невооруженным глазом видно, что несправедливы, так как основная часть эстетического наслаждения от культурного мероприятия зрителем уже процентов на семьдесят получена, а он, безусловно, кричит, чтобы ему всю сумму вернули.

Администрация стойко стоит на своем – никакого возврата. Сейчас Тюнин свой проектор починит, и представление продолжится. Словом, пока шли жаркие споры, и дело до драки не дошло, Гриша таракана прикончил, свет включил, зритель замолкать начал, а администрация глазам своим верить не хочет – в темноте кто-то бритвой угол белого экрана махнул аккурат на простынку односпальной кровати. И все бы ничего было, чего только в потемках не случится в общественном месте, если бы с этого самого обрезанного экрана артисты не должны были бы обратно в зал вернуться. Товарищ Розенблят как это безобразие увидел, так чуть дара речи не лишился, кричит как резаный:

– Давайте скорее артистов вызволять! Осветите ткань экрана электрическим светом!

Тут уж натурально все сделали, что товарищ изобретатель потребовал. Артисты, действительно, с экрана в зал сигать стали в нервном шоке. Публика им аплодирует, а ведущий программы их по списку и по головам считает. В результате проверки одного артиста Лякина досчитаться не смогли. Лякин аккурат в экран с того срезанного угла заходил, а теперь, соответственно случившемуся, ушел вместе с упертым куском экрана в неизвестном направлении.

Лет двадцать с тех пор прошло. Много воды утекло в нашей речке, так много, что она мелеть стала. А про дальнейшую биографию пропавшего артиста Лякина так никто и не знал.

Только однажды взялся пионер Володя П. (так о нем потом в газете было написано) показывать своему звену разные красивые диапозитивы, а вместо экрана схватил наскоро у своей бабки старую простыню. Включил пионер Володя проектор, навел на экран-простыню электрический свет, а с него на пол артист Лякин – брык, здравствуйте вам! Отряхнулся и к двери направился. А пионеры ему:

– Вы кто такой будете?

– Я, – говорит Лякин, – артист-активист из «Синей Блузы», участник кинотрюка, по техническим причинам несколько задержался. Вы бы, ребятки, мне сказали, как отсюда до улицы Розы Люксембург быстрей добраться, а то дома небось волнуются.

А ребята стоят напуганные таким появлением артиста и сказать ничего не могут. Только пионер Володя П. подходит к Лякину и спрашивает:

– А Вы, дяденька, не шпион случаем? У нас в городе нет такой улицы. У нас в городе разные улицы есть: Клары Цеткин, Сакко и Ванцетти, Лассаля, Бебеля, а Розы Люксембург – нет.

– Как нет? – удивился Лякин. – Она аккурат над речкой в три дома.

– А у нас над рекой улиц нет. В нашем городе над рекой Парк Победы.

– Какой такой победы?

– Как какой победы? В Великой Отечественной войне.

– Какой еще войне? Вы что, ребята, смеетесь?!

Но пионерское звено без всякого смеха навалилось на явного шпиона и доставило его в ближайшее отделение милиции (так было написано в газете).

Доблестные работники милиции долго мучились над выяснением личности никому не известного артиста. В качестве свидетеля разыскали изобретателя давнего кинотрюка товарища Розенблята, хотя он по паспорту оказался совсем не Розенблят, а Розенблюм, и он, несмотря на свой преклонный возраст, признал все-таки личность Лякина. Старый изобретатель даже прослезился:

– Теперь, – говорит, – я спокойно умереть могу, а то мучило меня отсутствие среди нас артиста Лякина!

– А что же, – спрашивает Лякин, – мне теперь делать?

– Перво-наперво, – отвечают ему компетентные лица, – уплати профвзносы за двадцать лет своего отсутствия и давай вкалывай!

Ну, в общем, Лякин взял денег в долг, погасил задолженность и стал работать на предложенном ему месте. А определили Лякина смотрителем аттракционов в Парке Победы. Стал Лякин работать, но полной гармонии в его жизни не наблюдалось – трудно было ему сживаться с окружающей его жизнью.

И вот в свободное время, которого у него было предостаточно, уходил он на крутой берег, садился над речкой и, задумчиво глядя вдаль, хорошо поставленным артистическим голосом пел про паровоз, который бежит впереди, у которого остановка в Коммуне, что нет у него другого пути, а руках у них винтовка.